Полное собрание сочинений и писем в 20 томах. Том 7. Обрыв

— А зачем вы молчите? что у вас на уме? Я не понимаю вашего молчания и мучаюсь. Вы хотите что-то сказать и не говорите...

— Тяжело, Вера, говорить. Молись — и пойми бабушку без разговора...если можно...

— Пробовала молиться, да не могу. О чем? чтоб умереть скорей?

— О чем ты тоскуешь, когда все забыто? — сказала Татьяна Марковна, пытаясь еще раз успокоить Веру, и пересела с кушетки к ней на постель.

— Нет, не забыто! Моя вина написана у вас на глазах... Они все говорят...

— Что они говорят?

— Что нельзя жить больше, что ... все погибло.

— Не умеешь ты читать бабушкиных взглядов!

— Я умру, я знаю! только бы скорей, ах, скорей! — говорила Вера, ворочая лицо к стене.

Татьяна Марковна тихо покачала головой.

— Нельзя жить! — с унылой уверенностью повторила Вера.

— Можно! — с глубоким вздохом сказала Татьяна Марковна.

— После ... того?... — обернувшись к ней, спросила Вера.

— После того...

Теперь Вера вздохнула безнадежно.

— Вы не знаете, бабушка, ..вы не такая!..

— Такая!.. — чуть слышно, наклоняясь к ней, прошептала Татьяна Марковна.

Вера быстро взглянула на нее с жадностью раза два, три, потом печально опустилась на подушки.

— Вы святая! Вы никогда не были в моем положении... — говорила она, как будто про себя. — Вы праведница!

— Грешница! — чуть слышно прошептала Татьяна Марковна.

— Все грешны... но не такая грешная, как я...

— Такая же...

— Что?! — вдруг приподнявшись на локоть, с ужасом в глазах и в голосе, спросила Вера.

— Такая же грешница, как и ты...

Вера обеими руками вцепилась ей в кофту и прижалась лицом к ее лицу.

— Зачем клевещешь на себя? — почти шепела она, дрожа, — чтоб успокоить, спасти бедную Веру? Бабушка, бабушка, не лги!

— Я не  лгу никогда, — шептала, едва осиливая себя, старуха,— ты это знаешь. Солгу ли я теперь? Я грешница... грешница... — говорила она, сползая на колени перед Верой и клоня седую голову ей на грудь. — Прости и ты меня!

Вера замерла от ужаса.

— Бабушка... — шептала она и в изумлении широко открыла глаза, точно воскресая, — может ли это быть?

И вдруг с силой прижала голову старухи к груди.

— Что ты делаешь? зачем говоришь мне это?.. Молчи! Возьми назад свои слова! Я не слыхала, я их забуду, сочту своим бредом... не казни себя для меня!

— Нельзя, Бог велит! — говорила старуха, стоя на коленях у постели и склонив голову.

— Встань, бабушка!.. Поди ко мне сюда!..

Бабушка плакала у ней на груди.

И Вера зарыдала, как ребенок.

— Зачем сказала ты...

— Надо! Он велит смириться, — говорила старуха, указывая на небо, — просить у внучки просить прощения. Прости меня, Вера, прежде ты. Тогда и я могу простить тебя... Напрасно я хотела обойти тайну, умереть с ней... Я погубила тебя своим грехом...

— Ты спасаешь меня, бабушка... от отчаяния.

— Бабушка, любите меня всегда, коли хотите, чтобы я была счастлива...

— Любовь — любовью, а вот тебе мой всегдашний подарок! — говорила она, крестя ее. — А вот и еще, чтоб ты этого моего креста и после меня не забывала...

Она полезла в карман.

— Бабушка! Да ведь вы мне два платья подарили!.. А кто это зелени и цветов повесил?..

— Все твой жених с Полиной Карповной, вчера прислали... от тебя таили... Сегодня Василиса с Пашуткой  убирали на заре ... А платье — твое приданное; будет и еще не два. Вот тебе...

Она вынула футлярчик, достала оттуда золотой крест, с четырьмя крупными бриллиантами, и надела ей на шею, потом простой гладкий браслет с надписью: "от бабушки внучке", год и число.

— Что же Николай Иванович говорит о Спинозе и об этих всех авторах?

— Много, всего не припомнишь...

— Например? — добивался Райский.

— Он говорит, что это "попытки гордых умов уйти в сторону от истины", вот как эти дорожки бегут в сторону от большой дороги и опять сливаются с ней же...

— Еще что?

— Еще? что еще? Теперь забыла. Говорит, что все эти "попытки служат истине, очищают ее, как огнем, что это неизбежная борьба, без которой победа и царство истины не было бы прочно..." И мало ли что он еще говорил!...

— А где "истина"? он не отвечал на этот Пилатов вопрос?

—Вот там! — сказала она, указывая назад на церковь, — где мы сейчас были!...Я это это до него не знала...

— Ты думаешь, что он прав? .. — спросил он, стараясь хоть мельком заглянуть ей в душу.

— Я не думаю, а верю, что он прав. А вы? — повернувшись к нему, спросила она с живостью.

Он утвердительно наклонил голову.

(о Леонтии)

У него был тот ум, который дается одинаково, как тонко развитому, так и мужику, ум, который, не тратясь на роскошь, прямо обращается в житейскую потребность. Это больше нежели здравый смысл, который иногда не мешает хозяину его, мысля здраво, уклоняться от здравых путей жизни.

Это ум не одной головы, но и сердца, и воли. Такие не видны в толпе, они редко бывают на первом плане. Острые и тонкие умы с бойким словом, часто затмевают блеском такие личности, но эти личности, большею частию, бывают невидимыми вождями или регуляторами деятельности и вообще жизни целого круга, в который поставит их судьба.

— А за то и любит, что характера нет.

— Как за то и любит? Да разве это можно?

— И очень. Еще учить собирался меня, а не заметил, что иначе-то и не бывает...

— Как так?

— Да так: сильный сильного никогда не полюбит; такие, как козлы, лишь сойдутся, сейчас и бодаться начнут! А сильный и слабый — только и ладят. Один любит другого за силу, а тот ...

— За слабость, что ли?

— Да, за гибкость, за податливость, за то, что тот не выходит из его воли.

— Ведь это верно, бабушка: вы мудрец. Да здесь, я вижу, — непочатой угол мудрости!

— Вы рассудите, бабушка: раз в жизни девушки расцветает весна — и эта весна — любовь. И в друг не дать свободы ей расцвесть, заглушить, отнять свежий воздух, оборвать цветы...За что же и по какому праву вы хотите заставить, например, Марфиньку быть счастливой по вашей мудрости, а не по ее склонности и влечениям?

— А ты спроси Марфиньку, будет ли она счастлива и захочет ли счастья, если бабушка не благословить ее на него?

— Я уж спрашивал.

— Ну, что же?

— Без вас, говорит, не шагу.

—Вот видишь!

— Да разве это разумно: где же свобода, где права? Ведь она мыслящее существо, человек, зачем же навязыватьей свою волю и свое счастье?...

— Кто навязывал: спроси ее? Если б они у меня были запуганные или забитые, какие-нибудь несчастные, а ты видишь,что они живут у меня, как птички, делают что хотят...

— Да, это правда, бабушка, — чистосердечно сказал Райский, — в этом вы правы. Вас связывает с ними не страх, не цепи, не молот авторитета, а нежность голубиного гнезда... Они обожают вас — так...

Райский удивлялся до наивности каким-то, наружно будто противоположностям, гармонически уживавшимся в нем: мягкости речи, обращения -- с твердостью, почти методическою, намерений и поступков, ненарушимой правильности взгляда, строгой справедливости -- с добротой, тонкой, природной, а не выработанной гуманностью, снисхождением, -- далее, смеси какого-то трогательного недоверия к своим личным качествам, робких и стыдливых сомнений в себе -- с смелостью и настойчивостью в распоряжениях, работах, поступках, делах.