Цитаты из книги Hier bin ich

The difference between conceding and accepting is depression.

Потому что в мире куча умных людей и в мире куча смелых, но если пойдешь искать, чтобы и умные и смелые, толпу не соберешь.

Люди всегда ошибочно принимают то, что приятно выглядит, за то, что приятно в обращении.

Ничего не проходит. Само не проходит. Или ты занимаешься ситуацией, или она тобой.

– Ты написал, что арабы ненавидят своих детей.

– Поправка: я написал, что ненависть арабов к евреям перекрывает их любовь к собственным детям.

– И что они животные.

– Да. Это я тоже написал. Они животные. Человек – это животное. Это научное определение.

– Евреи животные?

– Все не настолько просто, нет.

Немецкие садоводы подрезали семейное древо Исаака до самой галисийской почвы.

Макс не откликался на призывы и нужды ближних: он, похоже, умел их не замечать не хуже любого другого ребенка. И он не был щедр - щедрость требует сознавать, что отдаешь, а этого он как раз и не мог. У каждого есть труба, через которую он проталкивает вовне то свое, что хочет и может разделить с миром, и всасывает все из мира, что хочет и может принять. У Макса этот тоннель был не шире, чем у всех, просто - ничем не забит.

Дома мяса они почти не ели - тоже решение Джулии, - а фастфуд в списке табу стоял следующим после каннибализма.

Однажды моя жизнь будет зависеть от моей способности вспоминать жизнь – придёт день, когда я соглашусь променять год из тех, что у меня остались, на возможность час побыть со своими детьми.

Альтернатива – здравый смысл – показалось безумием. Потому что они были молоды. Потому что молодым человек бывает лишь однажды в жизни, которая дается лишь раз. Потому что беззаботность – это единственное, что можно, как кулак, бросить в лицо небытия. Сколько жизни можно вынести?

Сплошная сублимация: домашняя близость обернулась чувственным отдалением, чувственное отдаление обернулось стыдом, стыд обернулся отчуждением, отчуждение обернулось страхом, страх обернулся возмущением, возмущение обернулось самозащитой.

При той многогранной жизни, которую они делили, невозможно было делиться собственной особостью. Необходимо было не расстояние-отталкивание, а расстояние-заманивание.

Раньше прикосновения всегда спасали их. Какова бы ни была злость или обида, какова бы ни была глубина отчуждения, прикосновение, даже легкое или мимолетное, напоминало им об их долгой общности.

А зияющая пропасть между тем, где ты есть, и тем, что ты всегда воображала, вовсе не означает провала.

Они обнялись и в темноте делили своё молчание.

Что вообще должен сделать безусловно хороший человек, чтобы его увидели? Не заметили, а увидели. Не ценили, не лелеяли и даже не чтобы любили. Но чтобы хорошо видели.

Как можно скучать по тому, с кем ни разу не виделся?

Как можно быть таким небрежным с тем, кого больше всего любишь?