Лоуни

Рутина - непреложный факт жизни. Собственно, она и есть жизнь.

Возможно, быть священником - это как быть рыбой, то есть пребывать в состоянии пожизненного погружения.

Сколько ест слов, о которых я жалею, что сказал их или, наоборот, не сказал. Это худший вид вины, потому что здесь нельзя ничего исправить.

Говорили, что в том, другом мире царит равенство, но под этим подразумевалось, что каждый теперь располагает средствами демонстрировать свое собственное неудовольствие.

Routine was a fact of life. It was life, in fact.

Ему была предъявлена совершенная религия. Которая не требовала веры. Не требовала притчей, при помощи которых она могла давать людям уроки, потому что здесь нечему учить, неизменно только одно: смерть — это пустота. Она — не дверь, а стена, и перед ней насыпан курган из мусора, рода человеческого.

- А разве нельзя, чтобы все верили, что это совершил Бог? - спросил я.
- Ты имеешь в виду, позволить всем верить? - уточнил отец Бернард.
- Да.
- Это называется ложь, Тонто.
- Или верой, преподобный отец.

Смерть - плохой рисовальщик, она передавала сходство, но как-то отстраненно, придавая лицу лежащего в гробу вид кого-то из знакомых, однако для полного сходства чего-то явно не хватало.

Где на церковных вратах оставался дверной молоток, имелся приходской сундук,. вырезанный из цельного ствола каштана, а над купелью висела таблица кровного родства в качестве основы для расчетов, необходимых, чтобы избежать кровосмешения среди невежественных бедняков. Хотя, на мой взгляд, к тому моменту, когда младенца погружают в воду, вспоминать об этом уже довольно поздно.

Весна пришла в Лоуни. День за днём с моря наплывали гигантские завесы дождя, обволакивали густыми парами Стылый Курган и двигались далее в глубь суши, чтобы насквозь пропитать водой пастбища.Песчаный берег превратился в бурое месиво, дюны разрушались и местами полностью обвалились, так что морская и болотная вода сливались вместе, образуя обширные озера, колеблемые остовами вывороченных деревьев и ярко-красными волокнами каррагена, сорванного с морского дна.

Лоуни всегда служил мусорной свалкой для всего севера, так что с морскими водорослями здесь перемешивались старые башмаки и бутылки, ящики из-под молока и автомобильные покрышки. Однако все это уйдет, когда следующий высокий прилив скребком пройдется по берегу и затянет весь этот хлам в гигантскую барахолку моря.

Ночь поглощала Лоуни. Я такого нигде больше не видел. Дома, в Лондоне, темнота держалась на расстоянии, съеживаясь за уличными фонарями, прячась за административными зданиями, и ее легко можно было рассеять мгновенной вспышкой света от проходящих поездов метро, пронзившей наш сад. Но здесь все было по-другому.

Только протечки на потолке стали шире. Темные пятна принимали форму иностранных государств на карте, а следующие один за другим контуры протечек свидетельствовали о расширении с каждым годом империи сырости.

Он верил, что если составит определённую комбинацию из камешков и ракушек, то станет неведимкой. Он нередко вваливался в "Колокол и якорь" в Литл-ХэгбиЛитл-Хэгби, бренча собранной в карманы галькой, и пытался отпить из чужих стаканов, думая, что его никто не видит.

Ведь так легко разбазарить время жизни, испытывая лишь скудный набор эмоций и никогда не задумываться о том, почему делаешь то, что делаешь. Кто это сказал "Неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы жить. Аристотель"? - Сократ.

I don’t believe people always want money. Not when there’s something more important to them. Money you can piss away like ale. What people really want is something that’s going to last.

Hell was a place ruled by the logic of children. Schadenfreude that lasted for eternity.

God has no time for deceivers.

Fear can make people do funny things.

Perhaps being a priest was like being a fish. Immersion for life.