Ошибка Творца

Итак, первыми выводить людей взялась Екатерина Медичи. Хотя что это я? За много лет до моды на карликов и по век двадцатый человечество не оставляло надежд выпестовать подходящий ему экземпляр. Просто параметры были отличны. В Спарте – одни. У Платона – другие. У древних северных народов – третьи.
Занятно, что одно из самых страшных мероприятий XX века выросло из весьма благородного корня – стремления к идеалу. Впрочем, подобные парадоксы – вполне банальная вещь. Видите ли, у Чарлза Дарвина, знаменитого автора «Происхождения видов», имелся кузен, Фрэнсис Гальтон, прекраснейшей души человек. Из тех викторианских джентльменов – «ученых-любителей» XIX века, чей реальный вклад в науку огромен. Изучив теорию эволюции, он пошел дальше Чарлза, решив, что и человеческий вид надобно улучшать, впервые употребив термин «евгеника», от греческого «хорошего рода». Гальтон призывал селекционировать человека подобно домашнему скоту, улучшая его наследственные признаки. Речь шла поначалу о необходимости юношей и девушек из хороших семей жениться исключительно меж собой. Мысль, прямо скажем, не новая и до сих пор весьма практикуемая среди внимательных к своим чадам матерей. Евгеника, по мнению Гальтона, должна была подтвердить право англосаксонской расы на мировое господство, и тут-то звенит у всех в голове первый тревожный звоночек, но вспомним, что во времена Гальтона над Британской империей и так уже не заходило солнце.

А еще он встретился с несколькими барышнями под два метра, каждая из которых имела с Елисеем большую и чистую любовь и беседовала с капитаном так, будто давала интервью в модный журнал: читая расшифровки записей, Маша то и дело кривила рот в усмешке, нападая на перлы:
– Когда мы встретились с Елисеем, на мне был узкий синий пиджак, и он сказал, что цвет моего пиджака идеально сочетается с цветом его глаз…
– Когда мы отдыхали на Барбадосе, Елисей, играя в гольф, рассек себе скулу, и с тех пор этот сексуальный шрам стал его визитной карточкой…
– Когда он приходил домой уставший, он кидал в меня вещи, любые, которые попадутся под руку. Я укрывалась, но вскоре это стало его любимой игрой, для расслабления после тяжелых съемок или от скуки. Он целился в меня предметами – я пряталась за мебелью. Он огибал мебель и снова целился. Иногда после таких игр я ложилась в больницу. Он всегда платил, и щедро, да и разъезжал без конца по всему свету, работы у меня было мало. Я оставалась, терпела. Но однажды он чуть не выбил мне глаз, и тогда я решила подать на него в суд…

За размышлениями он чуть не проехал свой поворот, но вовремя притормозил и, резко дав вправо, благо за ним никого не было, выехал на улочку, ведущую прямо к кладбищу. Вокруг стояли рядками хрущевки, и Елисей поморщился: ненавидел эту убогую эстетику для бедных, все эти полные хлама застекленные балконы, зарешеченные окна на первых этажах, выкрашенные зеленым вонючие помойки во дворах рядом с детскими площадками – и те и другие засижены больными городскими голубями. Но само кладбище, одобрительно глянул он на кирпичную часовенку, возвышающуюся над темной массой деревьев, было очень стильное. Старинное, восемнадцатого века – его основали во время эпидемии чумы и последние захоронения делали вплоть до пятидесятых. А потом места уже совсем не осталось, и старый погост для нынешних обитателей превратился в излюбленное место для прогулок: для кого романтических, для кого – прикладного значения: с целью опохмелиться в тени надгробий.

Псих?
– Не просто псих. – Она вздохнула. – Он тяжелый параноидальный шизофреник – у них там вся семья по материнской линии в большей или меньшей степени страдает от шизофрении. Но у Никиты болезнь сопровождается двигательной гиперактивностью и расщеплением личности.
– А это еще что за звери?
– Гиперактивность, насколько я знаю, в основном диагностируется у детей, – нахмурилась Маша. – Невнимательность, неспособность сосредоточиться, неряшливость, шумные выходки… В старшем возрасте выходки становятся уже хулиганскими плюс – употребление наркотиков, беспорядочные половые связи… А вот расщепление личности – вещь намного более редкая.
– Во мне живут Иван Иванович, Иван Никифорович и Ивашка? – усмехнулся Андрей.
– Примерно. Но не все так просто. Я попыталась побеседовать с его бабкой, но без особого успеха – знаешь, такая вязкость мышления, свойственная и пожилому возрасту, и диагнозу. Видишь ли, эти двое живут в одной квартире, но каждый будто в своем аквариуме: бабка вся в телевизоре, воспоминаниях и черно-белых фотографиях. А внук – в своих видениях.
– Где он – эльф, спасающий зеленоглазых красавиц?
– Не только. Как ты заметил, у него может быть несколько личностей. У таких больных случаются приступы головных болей, после которых они не помнят, что совершали в другой ипостаси. Например, кроме как убийцей и эльфом, Никита был внимательным внуком, убирал, как мог, квартиру, даже еду готовил. И ты заметил его комнату…
– Она была скорее нейтральной.
– Да, – кивнула Маша. – Выходит, когда он возвращается в нормальное состояние после «эльфийского» кризиса, то убирает в шкаф все фэнтезийные принадлежности…
– Но я пока видел только эльфа, – упрямо сказал Андрей. – И премерзкого.
Маша вздохнула:
– Ты не на то обращаешь внимание. – И, заметив непонимающий взгляд Андрея, добавила: – Видишь ли, не углубляясь в детали его диагноза, я подумала вот о чем: даже если все доказательства будут у прокурора на столе, то обвинение в смерти профессора Шварца Никите ничем, кроме направления в профильную клинику, не грозит. – Она вздохнула. – Пойми, Андрей, этот парень – просто идеальная кандидатура на роль убийцы.

– Тебе стыдно, – вскочил Андрей с постели, – ходить со мной, таким неэлегантным?
Он поцеловал ее в еще сонный висок, забрал футболку и оторвал нитку.
Маша подняла глаза и улыбнулась:
– Конечно, стыдно. – И видно, лицо у него резко изменило свое выражение, потому что Маша поспешила добавить: – За себя. Получается, я за тобой плохо ухаживаю.
– Получается, – усмехнулся Андрей, подняв ее со стула и усадив снова – уже себе на колени, – что я у тебя вроде домашней скотины, за которой можно хорошо или плохо ходить?
– Так оно и есть, – серьезно кивнула Маша. – Можешь поменять скотину на домашнего питомца, суть не в этом. Мужчина, живущий с женщиной, не может быть настолько не стрижен. – Она взлохматила его волосы. – И не ухожен.

А салат она резала, уже мечтая о своем, о девичьем: весь сегодняшний день она провела, пытаясь понять, как функционируют эти самые LARP – ролевые игры живого действия.
Итак, чтобы придумать параллельную нашему миру реальность и хотя бы на несколько часов в нее окунуться, требовались время, силы и организация. Да, думала она, прежде всего – организация. Те связи, которые держали наш настоящий изменчивый мир, не существовали в мире сказочном: у каждого на его счет имелись свои фантазии. Вот почему любые искусственно созданные взаимоотношения должны быть очень жесткими, чтобы не оборваться при первом дуновении ветра реальности. «Такие игры, – размышляла Маша, – подразумевают хорошую организацию. Как внешнюю – мастеров и игротехов, тех, кто следит за соблюдением правил и решает спорные вопросы, так и внутреннюю – самого фантазийного коллектива. Утверждение Яны Приходько, касающееся отваги и чести, имело право на существование. Но есть, Маша была в том уверена, еще кое-что. То средневековое общество, которое они воспроизводили в играх, существовало в рамках жесткой иерархии. Люди, участвующие в подобных играх, явно делились на тех, кто любит подчиняться, и тех, кто любит командовать. И вполне возможно, что человек, изображающий мелкую сошку в королевстве Мордхалла, в реальной жизни, – менеджер крупного звена, так же как в реальной жизни Королева Приходько исключительно выполняет чужие указания. Эта железная табель о рангах казалась чем-то схожей с криминальной структурой. И эта схожесть была, пожалуй, тем единственным, что слегка напрягало Машу в игрищах в плащах и доспехах на свежем воздухе.

– Калужкин, – она вздохнула, – замдиректора. Они с профессором давние друзья. Когда Борис Леонидович согласился вернуться в Россию и взять на себя управление институтом, он в первую очередь пригласил работать Евгения Антоновича. Говорил, что они «старые дворняжки в одной упряжке». – Броня улыбнулась, вспомнив, как Шварц стучал при этих словах тихого Калужкина по плечу. А тот смущенно и польщенно улыбался. Да и кто не захотел бы быть в одной упряжке со Шварцем? Пусть даже и дворняжкой?
– Что между ними произошло?
Бронислава вздохнула:
– Просто поругались. Дня два назад, вечером. Все уже ушли, я задержалась в «холодильнике». Потом вернулась сюда забрать плащ и сумку и услышала. Они кричали. Что-то про долг. Что-то про вырывать посаженное…
– Время вырывать посаженное? – задумчиво уточнила Маша.
– Это что-то религиозное, да?
– Это из Ветхого Завета. Екклесиаст. – Маша улыбнулась, процитировав: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное; время убивать…» – Маша запнулась, а потом продолжила: – Ну и так далее. Там же «время разбрасывать камни и время собирать камни»; имеется в виду – время пожинать плоды своих действий.

– Хватит, – произнес над ее ухом Андрей. – Хватит себя шпынять. Я вот тоже – опозорился. И ничего – живу пока. Это опыт, детка, – подмигнул он ей. – Все равно тащим по несколько дел одновременно. Что-то само бежит вперед, что-то надо волоком волочь, что-то…
– Что-то оставить до лучших времен? – хмыкнула она.
– Я не говорю, что оставляю, – нахмурился Андрей. – Я только пытаюсь тебе заметить, что нельзя быть идеальной всюду, и да, иногда смена деятельности помогает. Даже если это смена расследования одного убийства на другое…

– Что случилось?
– А… – Она махнула рукой. – Никуда я не гожусь!
Только тут Андрей почувствовал явственный запах горелого. И, выглянув из-за Машиного плеча, увидел древнюю свою чугунную сковородку, на которой лежало нечто. Нечто обугленное.
Маша жалко улыбнулась, кивнув в сторону загадочного содержимого:
– Позволь тебе представить – куриные ножки в медово-лимонном соусе.
Андрей смущенно кашлянул и переглянулся с Раневской. Взгляд пса однозначно выражал: «Ты хозяин, тебе и выкручиваться». Лобастой башкой он прислонился к Машиному бедру. Андрей набрал в легкие воздух:
– Отличные ножки. Медово-лимонный соус я сразу не признал, но уверен, на вкус…
Маша криво усмехнулась:
– На вкус они ближе к углю, чем к курятине. Прости.
Андрей не выдержал – обнял ее и зашептал в ухо:
– Мы их все равно с Раневской попробуем, и я почти уверен – съедим за милую душу.
– Чтобы сделать мне приятное? Или потому, что вам с Раневской решительно наплевать, чем набивать желудок? – подняла Маша ироничную бровь.
– И вовсе нет. – Андрей, успокоившись (гроза явно прошла стороной), вышел на крыльцо помыть руки и вернулся к столу. На его тарелке в торжественном ожидании высилась костью вверх обгоревшая ножка.
– Дерзко так, тебе не кажется? – сказал он светски Маше, которая, положив себе на тарелку такую же страдалицу, смотрела на него выжидательно.
Андрей не без труда отрезал себе кусок бедрышка, положил в рот. Осторожно начал жевать.
– И очень неплохо… – соврал он. Хрустнул на зубах уголек…

– А вот с этого момента поподробнее, – нахмурилась Маша. – Что за отношения у Алисы были с профессором?
Вербова закатила глаза и продекламировала с надрывом:
– «Пускай скудеет в жилах кровь, но в сердце не скудеет нежность… О ты, последняя любовь! Ты и блаженство, и безнадежность!» – Посмотрела насмешливо на Машу: – Как-то так примерно. Она падала с ним в обморок. Кстати, с Рудовским тоже. Очень эффективный прием. Только надо это делать натурально. – И, увидев, что Маша непонимающе нахмурилась, добавила: – Ага. Вы, значит, не падали. Да еще небось не с «папиком» живете?
– Не с «папиком», – подтвердила растерянная Маша.
Дина кивнула и поерзала, поудобнее устраиваясь на стуле:
– Значит, так. Когда выбрали себе объект – а тема больше работает, понятное дело, с мужиками хорошо за сорок, нужно просто подойти, что-нибудь спросить незначащее и – хлоп! – упасть в обморок. Причем желательно ему на руки, а не затылком о бетонный пол. Уж не знаю, какие это там включает у них механизмы, но, если хорошо выглядеть и натурально хлопнуться, попадание почти сто процентов.
Маша смотрела на нее во все глаза, а Дина явно наслаждалась таким вниманием девицы с Петровки.
– Ну и, значит, ловит он вас, эдакую бездыханную, начинает бить по щекам, приводить в чувство, как Спящую красавицу. Тут вы ме-е-едленно открываете затянутые поволокой глаза и говорите… – Она сделала эффектную паузу и, убедившись, что Маша ее все так же внимательно слушает, закончила: – Ах, это вы?
Маша не выдержала, расхохоталась, и Дина, выйдя из образа проснувшейся красавицы, хохотала вместе с ней.
– Да вы талант! – отсмеявшись, заявила Маша.
– А то! – кивнула важно Дина, но тут же поправилась: – Хотя, честно скажу, у Алиски получалось круче. Поэтому наш «мастер» и запал. Влюбился, страдал: мол, нам не суждено быть вместе, я хочу твоего счастья, зачем я тебе нужен, старая развалина. И как в воду глядел – помер пару месяцев назад.

Андрей приметил нужного ему официанта и сделал знак рукой. Полный, с виду похожий на сонного медвежонка малый неожиданно быстро принес меню. Андрей рассеянно заглянул внутрь: «Домашние сырнички с бабушкиным вареньем». И сразу же с отвращением закрыл. Как он уже понял, меню модных столичных ресторанов характеризовались двумя типами блюд. Первые были непроизносимыми, к примеру: «Глазурированный сибас в конфи из фенхеля и спаржи». Ты смутно представляешь, что заказываешь, платишь втридорога, за эти деньги еще и чувствуя себя провинциальным идиотом. Вторые играли на народности и ностальгии по детству, без конца сюсюкая со своими клиентами: «Нежные котлетки, как у мамы», «Щички, как у бабки» и так далее. И ничего, что бабка померла еще до вашего рождения, а мать была алкоголичкой – кого это волнует? Приторная интонация прилипала к губам, но Андрей еще помнил, что его бабушка никогда не варила варенья, а мама если и делала сырнички, то те вечно разваливались на сковороде и подгорали.