Stoleće u Alentežu

Моя голова забита слишком большим объёмом опилок, чтобы ворошить его, вспоминая кто же эти прекрасные люди, а идти в Гугл мне лень, поэтому остановлюсь на самом факте, что где-то там тогда далеко и давно, в начале прошлого века, один чудесный человек, для описания некоторых приёмов в творчестве графа Толстого, использовал одно интересное слово — остранение. Тут сразу кажется, что буква пропущена и возникают туалетные ассоциации, но нет — всё верно, так оно и есть, так оно и пишется.

Граф толстой вертел этой штукой, как Брюс Ли нун-чаками и рубил шедевры один за другим. В «Войне и Мир» этот приём мелькает порой, но наиболее толстый вид он у него принимает в «Холстомере» (самый каноничный пример, хотя лично мне чуть более доставляет описание войны глазами Пьера, ибо «Холстомером» я не проникся). Приём интересный и местами действительно, кхм, полезный. Однако, оставим Толстого давно ушедшим дням и перейдём к дням не так давно минувшим, в которые этот приём тоже немного взбрыкнул под пером не менее даровитого писателя.

Не буду давать придатков на отсечение, но думаю много кто его в той или иной мере использует этот приём (некоторые описание Паланика, например), при этом не всегда отдавая себе явный отчёт в этом. Однако, наиболее интересным представителем сего искусства мне видится господин Сарамаго. У него практически всё творчество пропитано этой штукой.

Сарамаго остраняется от привычных названий вещей и их описаний. Чтобы беспристрастно описать человека, он отказывается от глаза и форм, которые глаз наблюдает. Глаза застилает пелена привычки и теряется много деталей, деталей, которые в итоге и формируют настоящую картину. Со временем привыкаешь ко всему и перестаёшь чётко видеть. Стул это просто стула, а сигара иногда тоже просто сигара. Чтобы избежать этого Сарамаго всеми возможными средствами пытается ломать этот поток привычного восприятия. В «Поднявшемся с земли» наиболее удачно и эмоционально сильно получается в сцене, где муравьи наблюдают избиение человека. Второй наиболее запоминающийся момент — это птицы над людьми. Тут не только остранение, тут вообще мимолётность всего человеческого в сравнении с вечными вечностями природы и вселенной.

Ещё один момент — достаточно формальный — это сам синтаксис. Этим начали грешить ещё модернисты (а до них явно кто ещё, но мной забыт) в началах прошлого века и с тех пор этим никого не удивишь, но — всё новое это хорошо забытое старое, и на страницах Сарамаго это тоже оживает новыми красками. Предложения очень длинные, вяжутся в бесконечно длинные абзацы, скачут с одного на другое, или — наоборот — очень надолго останавливаются на какой-либо подробности и домусоливают её до всех возможных вариантов, что даже тупой поймёт, а умный и внимательный утеряет суть. Сарамаго всегда тяжело читать, я не могу его долго читать, потому что, чтобы нормально понимать такой текст приходится очень сосредоточенно следить за буквами, что сильно утомляет, либо сидеть на смеси кокаина с ксанаксом, что крайне вредит здоровью и бюджету. Как-будто заново учишься читать, а текст Сарамаго именно такой и есть — ты учишься читать. И это лучшее, что может быть для уже начитавшегося читателя.

У Сарамаго отсутствует однозначность. Напрочь. Он всегда оставляет вариант, всегда фантазирует несколько возможных сценариев. Такой вот мультивёрс в каждой истории каждого предложения. Сарамаго начал писать поздно и, возможно, это как-то сыграло, что он не гнёт своей линии на одну единственную правду, он понимает, что правда у каждого своя, у каждого свои причины на поступки. Очередной мультивёрс, только такой вот персональный.

Некоторые моменты из книг Сарамаго мне напоминают следующую мезансцену из боевиков: камера как бы от первого лица и героя бьют по морде кулаком, который летит прямо в камеру, ударяет, герой дёргается (вместе с камерой), кулак отдаляется, потом сново летит — и опять удар, и опять, и опять. К подобному приёму прибегает и Сарамаго, когда раз за разом повторяет какую-то особенно больно бьющую деталь, особенно эмоциональный момент. Женщины плачут, и плачут, и рыдают, и льют слёзы, и влага течет из их глаз, и стенают, и крики раздаются из их рта, смотрят, как уводят их мужей, навсегда, далеко, навечно, до конца жизни, и рыдают, и льют слёзы, и плачут.

Абсурдность некоторых сюжетов заставляет в них верить. Из разряда так хорошо, что аж немного плохо. Нереальность некоторых сюжетов настолько неправдоподобна, что «а вдруг на самом деле»? И вот такой вот принцип понимания реальности через ирреальность, логики через её отсутствие. Подобное мелькает у Сорокина, когда он доводит вещи до абсурда, в котором проявляются новые стороны чего угодно. Уродливый гротеск настолько уродлив, что контраст, им создаваемый, даёт понять, что есть красота.

Сарамаго это набор приёмов, которые он явно проворачивает и тем строит свою книгу и творчество в целом. Это не привычное повествование жили-были-грешили-раскаялись-померли, это повествования в стиле ножницы-самолёт-эстетика-мороженка-катарсис-экскременты. Порядком так придёт твёрдую консистенцию мозгам после всех этих ваших Гарри Поттеров.

Это история нескольких поколений одной семьи. Практически семейная сага, но нет, больше. Это сага о жизни целой страны.

Я плохо знаю историю Португалии, поэтому роман меня потряс в том числе и историческими сведениями. Пришлось открывать статьи о событиях, произошедших в Португалии в 20 веке, и просвещаться, чтобы лучше понимать, что за неразбериха происходит по сюжету вокруг жизни простых тружеников земли. Если нам кажется, что история России 20 века — это сплав хаоса, боли и трудных годин, то могу теперь с уверенностью сказать, что Португалии тоже жилось, мягко говоря, неспокойно (чего стоят их 9 президентов, 44 премьер-министра и 3 диктатора за период с 1910 по 1926 год!). Как, в сущности, похожи судьбы развития многих стран. Отличаются детали, даты, формулировки, но, как и с человеком, путь взросления не бывает лёгким. Ребёнок, взрослея, совершает множество ошибок. Страна, создаваясь и укрепляясь в самосознаннии, переживает массу крайностей и трагедий. И несёт на себе груз последствий обычный человек.

В книге потрясающая экспозиция. Муж и жена с младенцем идут с повозкой на новое место жизни, и в пути их настигает дождь. Не просто дождь, а ливень, когда мгновенно промокает самая плотная ткань, а дорога становится вязкой и трудной. И впереди есть лишь одно укрытие — одинокое дерево на равнине. Такая простота, сила и глубина в этой картине. Словно вся прошедшая и будущая история заключена в эти три человеческие фигуры под дубом, где рядом есть ещё лишь трудолюбивый осёл, тянущий повозку, и больше никого — только стихия.

Женщина поднимает голову к небу — сколько уже веков пытаются крестьяне прочесть эту исполинскую страницу, раскрытую над нашими головами, — смотрит, не видно ли просвета, но нет, еще чернее стало небо, словно следующий день не наступит никогда.

Каждодневный, потогонный труд на земле. Сменяющееся правительство, с рокировками которого ничего в жизни обычного человека не меняется — лишь лозунги другие, а суть всё время одна и та же.

Это третий роман Сарамаго и первый из доступных в переводе на русский язык. Если хотите узнать ещё более раннего Сарамаго, придётся учить португальский (чем я и занимаюсь, барахтаясь в мешанине из домашних дел, воспитания детей, бесконечной починки того, что опять разорвалось, чтения на ходу, бегу и лету, а также попыток сохранить бесценные дружеские связи, растянутые до предела расстоянием и будничными заботами).

То, что "Поднявшийся с земли" — это раннее творчество автора, чувствуется прежде всего по стилю письма. Сарамаго ещё словно прощупывает слова, ищет свою манеру преподносить мысли, раздумывает, верен ли его путь. Где-то поиграть со смыслом, где-то упразднить деление на реплики (включайся, читатель, в работу по созданию текста, не отлынивай, трудись и ты!), где-то стереть границы между читателем и сюжетом, где-то взглянуть на происходящее с самого неожиданного ракурса. Например, глазами муравьёв. Такое постоянное колебание тональности, способа подачи мысли заставляет читателя быть всё время начеку, не расслабляться, чтобы не потерять нить повествования и рассуждений. Любимый приём Сарамаго — сказать, мол, тут мы могли бы написать, что дальше было вот так и так, а потом добавить что-то в духе "что ж, давайте так и напишем". То есть автор словно создаёт свою историю прямо у нас на глазах, обманывая наши ожидания: мы-то думаем, что автор лишь рассуждает о возможном развитии сюжета, но выберет другое продолжение, ан нет, всё наоборот. Такое литературное хулиганство мне по душе.

Есть в романах Сарамаго дерзость и смелость литератора и мыслителя, а также печаль и вера в человечность, в лучшее в человеке.

Сара да Консейсан, мать Жоана, стояла посреди комнаты, внимательно смотрела в огонь, словно ждала, что вот-вот подтвердится невнятное предчувствие. Что-то мягко повернулось у нее в животе. Вот и еще один…

Вот и ещё один роман прочитан. Вот и ещё один новый год наступил. Вот и ещё один человек пришёл в этот мир.

А мир всё тот же, что и сотни лет назад. Меняются лишь декорации.

Сарамаго всегда звучит по-ветхозаветному, о чём бы ни писал: и о реальной истории Португалии, и о библейских временах, и о фантастических допущениях. Слог его напоен вечностью и истинной любовью к людям.

За это я и люблю его.

Первое, что встаёт перед внутренним взором читателя, открывшего «Поднявшегося с земли» - это красота португальской земли. Ещё во вступлении Жозе Сарамаго выразил всю свою любовь к матери-земле, всё восхищение буйством её красок, величием, разнообразием. А ещё – всю печаль от тех горестей и напастей, что выпали на её долю, от того, как из века в век кромсали острыми мечами, продавали, наследовали, делили на латифундии – как будто бы вечность кто-то правил этой землёй. Кто-то, кого не занимали ни она сама, ни её обитатели, а интересовали только лишь налоги да подати. Давным-давно земля была поделена между горсткой господ-феодалов, и позиции крупных землевладельцев не изменили ни свержение короля, ни провозглашение республики, ни установление в 1932 году диктатуры Антониу ди Оливейры Салазара, ведь нет разницы между латифундистом-монархистом и латифундистом-республиканцем, а Салазар прямо сказал, что ему элита важнее, чем даже грамотность собственного населения.

латифундист все понял и ни в чем не изменился, а литр оливкового масла стоил больше двух милрейсов — в десять раз больше, чем зарабатывал в день взрослый мужчина.

А кто они, эти обитатели, которым самим небом начертано жить тут, плодиться и размножаться? Самые обычные люди, крестьяне да ремесленники, пастухи да батраки, чьё благосостояние издавна зависело лишь от милости сеньора, небом же над ними и поставленного, как уверяет падре Агамедес, покорный слуга святой нашей церкви. Те самые труженики, нищие и бесправные, чьим тяжким трудом обеспечивалось богатство латифундистов. Кто же, как не они, лучше всего расскажут о горестях своей страны? Кому ещё, как не крестьянскому сыну, каковым являлся Жозе Сарамаго, фамилию свою получивший от народного названия дикой редьки, придёт на ум написать об этом книгу?

И вот она перед нами. Не стоит пугаться сложных словесных конструкций. Нужно только войти в ритм чтения. Как густая патока, неторопливо льётся повествование, строчка ложится за строчкой, и страницей атласа нашим глазам открывается холмистая равнина, по которой медленно идёт в новую жизнь семья сапожника Мау-Темпо, что означает «непогода», «несчастье». Лучших актёров для этих ролей нам не сыскать. Позже на сцену выйдут их дети и внуки, а с ними друзья и соседи, такие же работяги, как и они сами.

И потянутся дни и года, и будут наполнены они – выматывающим трудом и безработицей, отчаянием и радостью, рождениями и смертью, тюрьмами и тайными сходками, дознавателями и арестами – то есть, всем тем, что в истории назовут «становлением португальского крестьянства». Много времени понадобилось, чтобы эти несчастные люди, обречённые на жалкое существование, осознали себя угнетёнными, и ещё больше времени прошло, прежде чем они решили начать борьбу. Да и как могло быть по-другому, если в деревнях почти все не умели читать, а закрытость страны не способствовала многообразию идей? Не было у них ни народников, ни комсомольцев, ни либералов. Обрывки газеты да листовки, передаваемые из рук в руки – вот и все источники, откуда сельский житель мог узнать что-то новое.

В сельском хозяйстве Португалии порядки менялись очень медленно и неохотно – отродясь хозяевам земель не приходило в голову отказываться от прибылей. А потому – всё просто: хочешь работать – работай за ту малую денежку, которую я считаю нужным дать, не хочешь – не работай, желающие и без тебя найдутся, а просить больше не моги – хозяин может и рассердиться, жандармов зазвать, и тогда польются наземь крестьянские слёзы, целый водопад слёз. Но слезами, как говорится, горю не поможешь. Как и положено при диктатуре, правящему классу нет дела до печали простых смертных, но в них, угнетателях, живёт страх перед угнетёнными. Поэтому все крестьянские выступления, все протесты против латифундистов и мирные шествия подавлялись с неизменной жестокостью.

С 1933 года забастовки карались заключением в тюрьму, действовала политическая полиция, жандармы даже в валуне могли увидеть коммуниста, а малейшего оговора было достаточно для длительного заключения. Отечество в опасности, говорили власть предержащие. Латифундисты наживались как могли, а со всеми несогласными разбирались войска. Пусть эти свиньи знают своё место и не разевают пасть на наши жёлуди – так говорили хозяева, а падре поддакивали: негоже, мол, впадать в грех гордыни и желать чужого добра.

Они немного хотели, эти простые, бесхитростные, трудолюбивые люди. Ни революций, ни забастовок, ни войн, ни классовой борьбы – ничего этого беднякам не было нужно. Только возможность работать – не более восьми часов в день да за приемлемую плату, а ещё – возможность жить. Просто жить и с надеждой смотреть в завтрашний день, а не страдать от голода и холода, подрывая здоровье непосильным трудом да день за днём кое-как выживая. Жить, ничего не страшась, и знать, что своим трудом всегда будешь сыт – чего ещё, в сущности, человеку желать?

Что ж, если вас не утомил мой рассказ, если среди сложноподчинённых предложений вы сумели разглядеть суть, если вы прониклись тем, как человеческая душа стремится к свободе, то эта книга для вас, потому как написана именно в таком стиле. Она расскажет, как осознавали свою ценность португальские крестьяне, как строили свою жизнь, как растили детей, как работали, не покладая рук, с малых лет. Она расскажет, чего они хотели и о чём мечтали.

Но это не всё, о чём может поведать этот роман.

«Поднявшийся с земли» – не только семейная сага о поколениях португальских крестьян, но и история о самой долговечной в Европе фашистской диктатуре. Той самой, которая ныне во всём мире объявлена вне закона. Той самой, которая для поддержания своей власти готова удушить своих граждан – без жалости, без сожаления, под прикрытием высокопарных слов о самопожертвовании и священном долге. Режим Салазара вывел страну из экономического кризиса – но за это простые люди заплатили немалую цену.

В 1974 году диктатура была свергнута. Революция красных гвоздик практически бескровно заменила авторитарный режим социалистическим. Латифундии сменили-таки название, став асьендами и фазендами, и господство их было окончено. Но остались они в народной памяти, пόтом и кровью омытые, трудами людскими возделанные, остались как символ рабского труда и бесправия. Пусть и дальше будут они там, ведь память об огрехах прошлого – единственная надёжная защита от ошибок в будущем.