Восемь видов Токио

Это было словно вчера. У каждого из нас есть своё, вечное, незакатное «вчера», которое похоже не то на распятого комарика в янтаре, не то на вечный свет солнца где-нибудь на Венере: от него не спрятаться, не скрыться, как от любви. Я ещё не был знаком с Дадзаем, хотя он тогда ещё и не был известным писателем и жил с одной гейшей. Шёл 1929 г. Шёл тихо и задумчиво, как вечерний дождь за окном, думая о чём-то своём, смотря себе под ноги. Я, простой японский парень из глубинки, был тогда безумно влюблён в одну русскую женщину: у неё были удивительные глаза, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки. Такие очаровательные женщины, быть может снились Дадзаю или Басё, Тургеневу. С одной разницей: снились они им, а встретился с ней — я, простой японский парень. Встретился и расстался. Всё было словно во сне.. Да я иногда и ощущал себя не человеком, а героем рассказов моего друга Дадзая, с которым мы тогда часто выпивали в квартале Красных фонарей и часами могли говорить о моей русской красавице, моём смуглом ангеле.

Я приехал в скромную гостиницу на окраине Токио. Снял комнату всего на 2 дня. Да мне больше и не нужно было.. Горничная, в лиловом кимоно, с узором травки на плече, мило мне улыбалась. Спросила: не на свидание ли я приехал сюда? Я жду женщину? С грустной улыбкой я сказал: да. Мои губы сами сказали — да. В общем, я не врал: я приехал в гостиницу — умирать. Покончить с собой. Моя невеста была — смерть, с которой и было у меня свидание. Как часто бывает с женщинами, моя возлюбленная запаздывала, заставляя нежно думать о ней: ведь в этом тайна опаздывания женщин?

И всё же, не только с ней у меня было свидание. Не сочтите меня развратником. Я достал из своей сумочки: бутылочку хорошего белого вина и… портрет моей русской возлюбленной: боже мой.. какая она красивая! Не случайно её в детстве называли  — японочка.. Уже несколько лет подряд я приезжаю в разные гостиницы в Токио, лишь затем.. чтобы остаться на ночь с милым портретом моего смуглого ангела. Но в том далёком 1929 году, это было последнее свидание: мне стало слишком больно жить без неё. Я провёл чудесную ночь с её милым портретом. Мы пили дорогое вино, улыбались, вспоминали как нам было чудесно вместе. Я читал ей свои стихи и рассказывал о грустном непоседе и лунатике жизни — Дадзае, моём новом друге. За окном шелестела листва, словно прибой невидимого и близкого моря… в раю.

Читая этот изысканный рассказ Дадзая, на меня нахлынули воспоминания. Они нахлынут на каждого, кто будет его читать. Есть рассказы, как печенье Пруста — Мадлен, нежно тающие в горячем липовом чае, и вы пробудете его и вспоминаете что-то до боли родное. А есть рассказы, как этот, у Дадзая, он похож… на осенний листочек, словно бы нежно намокший синевой и последним отблеском солнца: его хочется попробовать на вкус: вкус солнца.. Словно целуешь тёплое и бесконечно нежное запястье любимой женщины. Вам никогда не хотелось, от избытка красоты, просто поцеловать верхние листочки на верхушке дерева, те самые листики-дервиши, безмолвно и с улыбкой шепчущиеся о чём-то с синевой, а осенью, с таким блаженным вращением опадающие на землю, словно не они падают, а земля в космосе приподнялась чуть выше и прильнула к ним.

В некоторой мере, рассказ Дадзая — это мемуары, но заключённые в дивную огранку тональности стиха Есенина: Не жалею, не зову, не плачу.. всё прошло, как с белых яблонь дым. Этот рассказ Дадзай писал уже на склоне осени своей жизни, вспоминая что-то из прошлого. Число 8 в Японии — сакральное. В иероглифе оно напоминает — веер разложенный. Но я бы сравнил его с крылом ночного, заблудившегося мотылька.

Дадзай пишет, что давно хотел написал этот рассказ. И вот, всё совпало. Он купил карту Токио, о которой мечтал с юности, поехал в Токио, в гостиницу, гостеприимно встретившую его эхом прошлого (есть эхо, словно пьяный наш приятель, с которым мы не виделись много лет: он то и дело норовит тебя обнять, поцеловать, и.. упасть. На тебя. И всё зовёт тебя куда-то… страшно, в общем). В номере, Дадзай разложил на столике карту Токио и улыбнулся как счастливый юнец. На миг мне показалось, что Дадзаю показалось, что на столе лежит обнажённая и прекрасная смуглая женщина.. с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки.

Дадзай пишет, что у каждого в жизни есть периоды, когда мы нравимся всем. Не знаю.. у меня лишь раз в жизни был такой период: когда я только родился. Я тогда нравился всем женщинам, в радиусе.. хм, большой радиус, в общем. Если бы упал метеорит, размером.. с мою одинокую кровать, он оставил бы такой радиус. Я тогда нравился и богу и родным и женщинам.. эх, во времена были! Голубоглазый красавец.. закутанный, как гусеничка, в пелёнки. Теперь ничего не изменилось почти: голубоглазый и одинокий парень, голый, закутанный, правда, в одеяло, пишущий эту странную рецензию.

В какой-то миг чтения, мне показалось, что это не просто рассказ, а реальные и редчайшие мемуары.. грустного и бездомного ангела, которого бог знает как занесло на нашу землю и он не знает как жить тут, в той же мере, как человек не знает как — летать. Скажем честно: человек летает так же нелепо, как ангелы — живут. А каждый из нас чуточку ангел.. в любви. Правда? Это какие-то записки из ада. Стенограмма павшего ангела, с земли, на звезду Вега: sos. Потерпел крушение. Пью сильно. Пытаюсь заняться творчеством, чтобы хотя бы в нём — летать, но ни черта не получается. Тут на земле живут странные создания — женщины. Они похожи на нас, ангелов. Но иногда они меня пугают и я даже пробовал повеситься. Летать на земле, мы, ангелы, не можем, но женщины так мило летают в любви.. может поэтому их иногда называют — ведьмы? А повесился я потому, что это хоть как-то напоминает полёт. Невесомость. Хоть как-то ближе к небу..

Разумеется, это вымышленная радиограмма. Но Дадзаю бы понравилось. Интересно, как душа на земле талантливо находит — ад. Это какой-то дар, что ли, как у лозоходцев? Веточкой лозы находили воду в пустыне. Какой-то дар наоборот. С другой стороны, ад — это то же солнце, только сильно приближенное к земле, судьбе. Если бы отдалить.. то вполне можно и загорать. На примере Дадзая это прям заметно. Сначала он прям сгорает в этом аду, который так искренне отыскал.. словно друга в тёмном переулке, или.. странную возлюбленную. А потом, этот же ад, уже тихо светит ему, освещая сумерки жизни и сердца, словно.. он переселился с Венеры — на Землю.

Интересный узор вывел в своих воспоминаниях о молодости, Дадзай. По сути, это закодированное созвездие судьбы. Если бы вам нужно было бы всего до восьми событий уместить важнейшие моменты вашей судьбы, это было бы сложно, согласитесь. Кто-то бы сошёл с ума, от невозможности выбрать. Кто-то бы начал пить, кто-то завернулся бы голышом в одеяло и стал писать странную рецензию. Кто-то возможно покончил бы с собой.. Да, писать рецензии иногда — опасно. Как и читать японских авторов. Особенно если ты в комнате один с котом и.. с бутылкой вина и с фотографией прекрасного смуглого ангела. А это ведь Япония. Нужно не просто подобрать важные 8 событий своей жизни, закамуфлировав их под «виды Токио», но и срифмовав их с цветением красоты в природе: с взошедшим солнцем над городом Тра-вка-саи, с песней цикады за вечерним окном..

У меня появилась одна озорная и инфернальная мысль, во время чтения рассказа: вот бы мы жили в мире.. где красота и понимание — равнялись жизни и смерти. И если человек, входя в храм искусства или любви, относился к ним как к развлечению, как к милой забаве, и не отдавался им всей душой, то.. переворачивая последнюю страничку, и так и не поняв всей нежной символики произведения, да просто — души произведения, человек — умирал бы. Здорово, правда? Тогда бы люди не читали книги как попало. Не произносили слов любви — на ветер. Музеи и библиотеки были бы дивно полупусты, туда боялись бы заходить, зато там, как в конце света в полуразрушенном храме, бродили кошки, бабочки летали бы и..  словно лунатики, блуждали бы редкие люди: для кого любовь и искусство — святые вещи, ради которых не страшно умереть. Дадзай, милый.. а хороший сюжет для рассказа, да? Жаль, что ты его уже не напишешь. Как и я..

Жизнь Дадзая, — как сюжет его же рассказа. Есть в этом что-то пронзительно грустное и.. чудесное, когда писатель становится персонажем своего же произведения: так было и с Платоновым и с Цветаевой.. Дадзай и сам в итоге набрёл на эту грустную мысль: искусство — это я. По сути, он пришёл у таинственному истоку непонятных для многих, слов Флобера: Мадам Бовари — это я. Так персонажи Набокова иногда грустно догадываются, что они — всего лишь персонажи, а некоторые из них — умирают от этой грустной истины встречи с «автором-создателем».

Может Дадзай что-то похожее имел в виду, когда писал: «если докапываться до истины, то конца и края не будет. Лучше остановиться..  у бездны». Впрочем, про бездну это я уже от себя добавил. А написал это Дадзай, когда жил с милой гейшей, и вся родня была в ужасе. Он был блудный сын в семье. Бедовый, как говорят ещё. Непоседа, в общем. Он был искренне уверен, что в лучших традициях русской литературы — спас юную гейшу от разврата, что она успела сохранить свою чистоту..

Не успела. Но ему то наплела.. что успела. И когда с ним жила вместе, и когда он был в аду — угодив в больницу, он потом узнал, что она ему изменяла всё это время. По своему, это даже мило: милый Дадзай, уж если ты оказался в своём собственном рассказе, и если твоя жизнь похожа на твоей рассказ, то следуй своей музе до конца, словно нежный и верный рыцарь. Дадзай и следовал. Есть что-то логичное и романтичное в том.. что Дадзай и его гейша, пытались покончить с собой — вместе. Но не вышло. Зато несколькими годами раньше, поссорившись в этой гейшей-музой, Дадзай попытался покончить с собой… выбрав в напарницы, совсем незнакомую девушку, чтобы не было скучно умирать, словно смерть — это тёмный лес и туда страшно входить одному. Бросились в море.. он — выжил. Девушка — нет. Это был крест на судьбе и душе Дадзая до конца жизни.

Фактически, гейша, была идеальным воплощением его музы и.. жизни. Судьбы. А жизнь и судьба нам порой изменяют. Это их качество, такое же естественное, как цветение сакуры по весне или свет луны — ночью. Когда Дадзай написал, что на этот раз — его гейша выжила, — в отличие от Той, девушки, несколько лет назад, утонувшей в море.. я с грустной улыбкой подумал, точнее, мои пальцы, грустно улыбнувшись на страничке, с элегантностью бабочки, севшей в ночи на озарённую луной, веточку сливы, подумали: если сейчас Дадзай напишет: на сей раз она — выжила, а я — умер, то это будет прекрасно, чисто художественно и не только. Это жизнь. И не важно уже, кто пишет этот рассказ, если Дадзай уже умер…

Гейша? Муза его, его милая дикарочка, которая так часто с ним ругалась и бранилась на него и изменяла и.. нежно любила, и была для него словно сестрёнка. В этом смысле меня поражают такие рифмы в судьбах поэтов, да и не только поэтов. Есть в этом какая-то грустная телепатия пространств и времён. Я к тому, что судьба и сердце Дадзая, ооочень похожи на силуэт судьбы немецкого поэта 19 века  — Генриха фон Клейста. Он тоже всё порывался умереть, как и Дадзай. Его хлебом не корми — дай умереть. Одни мечтают о богатстве, Мальдивах, славе.. А Дадзай и Клейст мечтали о смерти, словно это был их далёкий милый дом, где растёт сакура в саду и чудесная девочка с удивительными глазами, чуточку разными по цвету, цвета крыла ласточки, ждёт тебя, как в детстве. Малейшая невзгода, и Дадзай и Клейст — навастривали лыжи — в смерть. Словно смерть — это какой-то милый пригород Токио. Эдакий тенистый и уютный Урюпинск японский.

У Клейста была сестра, с которой у него были странные отношения, любовные. Он мог с ней говорить о самом интимном, словно исповедуясь перед ангелом. Рассказывал ей о своих грехах и мечтах.. тайных, рассказывал как о страшном грехе — о своей тяге к мастурбации, а сестрёнка на это только смеялась мило и гладила его по непоседливой голове: она то знала, что в этом безумном мире, есть лишь один грех — нелюбви. И Клейст краснел как индеец на свидании на закате, от этой улыбки сестрёнки, словно бы она его освещала. Клейст, в итоге, нашёл по объявлению женщину, смертельно больную, и с ней отправился в горы, и в гостинице прозвучали ночью два выстрела. Люди думали, что это молодожёны и им уготована счастливая и долгая жизнь.

Может и у влюблённых есть похожая телепатия жизни, как у Клейста и Дадзая? Она и он — это одно целое. Но ещё не знают об этом.. и когда они расстаются, то сами не понимают, что свершается в этот миг в мировом масштабе: быть может в раю, ангел повергается в траву и его сотрясают судороги, как при эпилепсии, или гаснет звезда.. Две родные души, словно входят в тёмные воды вечной разлуки, как когда-то Дадзай с девушкой — в вечернее море. А потом.. не ясно, кто из них, умер. Оба вроде живут.. но каждому кажется, что он словно бы умер.

Удивительно отношение Дадзая к творчеству: он начал писать свой первый рассказ — как завещание перед смертью. Потом втянулся.. ещё рассказ, и ещё. Муза, стала его царицей Шахрезадой, рассказывающей сказки и ему и всем нам. С одной разницей: как только царица умолкнет.. умрёт не она, а — Дадзай, Всё как в любви, верно? Может потому что любовь — и есть высшее творчество, и мы сами не замечаем порой, что мы в нём равны и Пушкину и Дадзаю и Боттичелли? Может потому и гибнут писатели так рано и трагично, словно звёзды гаснут на небе, что мы — простые люди, не можем уберечь свою любовь, не подозревая, что наша любовь тайно связана и с Пушкиным и с Дадзаем в далёкой Японии? Удивительно, да: не душа улетает на небо, после самоубийства, но — муза, берёт сердце Дадзая, и словно пророка при жизни — уносит на небеса.

И не менее удивительно Дадзай описывает, как однажды его словно озарило: я хочу — жить. И он стал нежно погружаться в жизнь, с той же грацией и самозабвением, как раньше — в смерть. Словно жизнь, по сути, та же смерть, подобно луне, отражающая чёрное солнце смерти, но как-то.. нежно. Влюблённые в разлуке знают, что жизнь порой ничем не отличается от смерти, и порой всё равно, жить или умереть: и там и там интересно.. Когда Дадзай описывал, как скрывал от родителей и гейши своей, что уже не учится в универе, но по утрам выходил в форме, будто бы в университет, а сам уходил по своим делам… я вспомнил свою юность. Я тогда делал точно так же. Но по другой причине: в универе была девушка, которую я безумно любил, но наши отношения зашли в такой мрачный тупик, что с ней встречался уже не я —  а моя обнажённая душа, и от её слов болезненных, я мог умереть на месте: просто я её любил так самозабвенно.. что превратился в сплошную душу. Бескожую.

Некоторые влюблённые знают этот тайный ад: не страшно умереть. Страшно — умирать. Снова и снова. Я просто выходил утром в университет… и шёл в соседний дворик, и там садился на качели и раскачивался, как лунатик-аутист. Рядом был ребёнок. Девочка с лиловым, как кувшинка, бантиком. А может это был ангел в цветах, улыбающийся мне.. Меня отчислили из универа, отчислили из сердца. Из жизни. Я словно бы умер и ад выглядел так: качели синие, солнце в осенней листве и улыбающийся мне ангел-ребёнок. Девять жизней у кошки. Восемь видов Токио. Одна жизнь у человека. Четыре жизни у Дадзая, словно у енота-непоседы (4 раза кончала с собой.. как и я). Вы разве не знали, что у енота четыре жизни? А у Токио — восемь видов. А у сердца вашего, сколько видов? Сакура расцвела за моим окном… Ах, нет, это просто идёт дождь, как тогда, в Токио в 1929 году, и свет реклам сквозь ресницы дождя так похож на зацветшую сакуру..

p.s. Впрочем, рассказ Дадзая не дописан. По той просто причине, что он не смог описать свою смерть: кто была та девушка, с которой он, в итоге, бросился в волны? Может.. это был ангел? Может, это был девятый вид на Токио, самый прекрасный, на заре? О, мой смуглый ангел.. давай станем персонажами лучшего рассказа Дадзая, так и не написанного им? Давай умрём вместе? Нет.. не сейчас. У тебя — жизнь и семья, любовь. Потом.. в старости. Понимаю, что я не доживу до этого. Мне осталось мало. Но я обещаю тебе, моё солнце, что я приду к тебе нежным призраком, сбежав из рая, словно из мрачной тюрьмы (потому что там нет тебя), сбегу с цветами флоксов и сакурой, украденных в саду у Тургенева, и ты, старенькая, но по прежнему милая, с несравненным носиком, узнаешь меня по нечаянному аромату сакуры и флоксов в постели, в ноябре. Разница в возрасте у нас зеркально поменяется и ещё больше накренится: ты будешь совсем старенькой.. а я буду молодым призраком, влюблённым в тебя, по прежнему. Мы умрём вместе. Я — умру второй раз, и стану — веточкой сакуры и дыханием твоим милым и снами твоими. Ты — станешь ангелом.