Реальна ли реальность?
Приходил ли вам в голову когда-нибудь этот вопрос? А почему?
Лично для меня первым из ярко запомнившихся разрушений реальности оказался случай, когда я, будучи подростком, случайно после деревенского футбола хлебнул из банки не воду, а самогон… Не могу не вспомнить яркие впечатления от кинофильмов «Шоу Трумана» (1998) и «Матрица» (1999), где как известно, все вокруг оказалось не тем, чем выглядело. Не менее яркий эффект может дать и индустрия компьютерных игр, чего только стоит эпизод из иммерсивного шутера «Prey» (2017), когда протагонист разбивает окно в своей «квартире»…
На самом деле и мне, и Труману Бёрбанку, и Нео, и Моргану Ю в «Prey» повезло. За симуляцией «настоящей» жизни оказалась пусть и иная, но реальность. Но представьте, что тотальная иллюзия за собой скрывала бы Ничто, пустоту разрушенного смысла, потерянную навсегда объективность! Звучит страшно. Согласен. Но таким видел наш мир в конце ХХ века французский социолог, культуролог и философ-постмодернист, фотограф, преподаватель Ельского университета Жан Бодрийяр (1929-2007). Добро пожаловать в его радикальный нигилизм, в концепцию «симулякров и симуляций», где смысл смертен!
Пожалуй, после «Общества потребления» (1970), вышедший в 1981 году небольшой трактат «Simulacres et Simulation», состоящий их 18 глав-эссе, самая известная работа французского мыслителя. Некоторые называют эту книгу ключевым трудом эпохи постмодернизма. Она подчеркивает одну из главных особенностей современности: мы живем в мире знаков и символов, которые заменили собой реальность. Вот аналогия, которую приводит в начале книги сам Бодрийяр, где в рассказе Х.Л.Борхеса «О строгой науке» пытаются создать самую подробную карту мира, и в результате карта становится равной ему и скрывает мир за собой (у Бодрийяра это называется «прецессией симулякров»):
«Отныне карта предшествует территории – прецессия симулякров, именно она порождает территорию».
Или говоря иначе:
«Симулякр – это вовсе не то, что скрывает собой истину, – это истина, скрывающая, что ее нет. Симулякр есть истина».
Рекомендую перечитать последнюю цитату медленно и подумать над ее содержанием несколько минут (или часов). Интересный опыт.
И так, согласно Бодрийяру, мы сегодня живем в эпоху тотальной симуляции, наполненной знаками и символами, скрывающими истину и самовоспроизводящими себя:
«Отныне гиперреальное экранировано от воображаемого и от какого-либо различения между реальным и воображаемым, оставляя место лишь орбитальному самовоспроизведению моделей и симулированному порождению различий».
Тут важно отметить, что по Бодрийяру основа современности не притворство (диссимуляция, игра в истину), а собственно симуляция (ложная истина). Важно то, что последняя, в отличие от притворства, угрожает реальности и уничтожает смысл.
«Прибегать к диссимуляции – это значит делать вид, что вы не имеете того, что у вас есть. Симулировать – это значит делать вид, что у вас есть то, чего вы не имеете. Одно отсылает к наличию, другое – к отсутствию. Но дело осложняется тем, что симулировать не означает просто притворяться: «Тот, кто прикидывается больным, может просто лечь в кровать и убеждать, что он болен. Тот, кто симулирует болезнь, вызывает у себя ее некоторые симптомы» (Литтре). Таким образом, притворство, или диссимуляция, оставляет нетронутым принцип реальности: различие всегда явно, оно не замаскировано. Симуляция же ставит под сомнение различие между «истинным» и «ложным», между «реальным» и «воображаемым». Болен или не болен симулянт, который демонстрирует «истинные» симптомы?»
Бодрийяр выделяет четыре последовательные фазы развития образа, каждая из которых имеет свои ключевые особенности:
«Последовательные фазы развития образа:
• он отражает фундаментальную реальность;
• он маскирует и искажает фундаментальную реальность;
• он маскирует отсутствие фундаментальной реальности;
• он вообще не имеет отношения к какой бы то ни было реальности, являясь своим собственным симулякром в чистом виде.
В первом случае образ – доброкачественное проявление: репрезентация имеет сакраментальный характер. Во втором – злокачественное: вредоносный характер. В третьем случае он лишь создает вид проявления: характер чародейства. В четвертом речь идет уже не о проявлении чего-либо, а о симуляции».
Понятное дело объектом пристального внимания в данной книге является четвертая фаза. Переход к ней – существенный перелом в сознании людей и общественно-социальных отношениях, который вводит цивилизацию в эру гиперреальности. Теперь мы стремимся «казаться», а не «быть».
Сами симулякры Бодрийяр делит на три порядка, соответствующих подделке, продукту и коду:
«1) симулякры естественные, натуралистические, основанные на образе, имитации и подделке, гармоничные, оптимистичные и направленные на реституцию или идеальную институцию природы по образу и подобию Божию;
2) симулякры продуктивные, направленные на повышение производительности, основанные на энергии, силе, ее материальном воплощении в машине и всей системе производства, – Прометеево стремление к глобализации и непрерывной экспансии, к высвобождению безграничной энергии (это желание является частью утопий, связанных с данным порядком симулякров);
3) симулякры симуляции, основанные на информации, моделировании, кибернетической игре, – полнейшая операциональность, гиперреалистичность, нацеленная на тотальный контроль.
Первому порядку соответствует воображаемое утопии. Второму соответствует научная фантастика, собственно говоря. Третьему порядку соответствует… есть ли еще какое-то воображаемое, которое соответствовало бы этому порядку? Вероятный ответ таков, что старое доброе воображаемое научной фантастики умерло и что сейчас на поверхность всплывает что-то другое (и не только в художественной литературе, но и в теории)».
К первым симулякрам можно отнести обычные копии, где важно, чтобы подделка была максимально похожа на оригинал. Это было распространено до Промышленной революции. Все было, если можно так сказать, штучным и «натуральным». Второй порядок симулякров отсылает нас к развитым технологиям промышленного производства. Здесь выпускается множество идентичных копий искусственного товара, тем не менее имеющего свое отражение в материальном мире. Ключевой в это время является функциональность вещей и их доступность. Важной чертой для первых двух порядков является то, что для производства таких симулякров необходим человеческий труд, преобразующий материю. Наконец, третий порядок отсылает нас в век информатизации, интернета, компьютеров, искусственного интеллекта и виртуальной реальности. На первое место выходит код и язык кодирования (новая система знаков и образов). Теперь преобразовывается информация, маскируется смысл, глобализируются желания… Согласно Бодрийяру, теперь модель и код говорит нам, что реально, что правильно, что истинно.
Гиперреальность – второй, после симулякров, ключевой термин в концепции Бодрийяра. «Гиперреальность характеризуется заменой реального знаками реальности — симулякрами». В гиперреальности становится затруднительно отличить реальность от иллюзии, и наоборот.
«Иллюзия больше невозможна, потому что больше невозможна реальность. В этом заключается вся политическая проблема имитации, гиперсимуляции или агрессивной симуляции».
Еще одна черта гиперреальности:
«Речь всегда о том, чтобы доказывать реальное через воображаемое, истинность – через скандал, закон – через нарушение, существование работы – через забастовку, существование системы – через кризис, а капитала – через революцию, подобно рассмотренному выше (история с тасадаями) доказательству этнологии через отказ от ее объекта, и это без учета: доказательства театра через антитеатр; доказательства искусства через антиискусство; доказательства педагогики через антипедагогику; доказательства психиатрии через антипсихиатрию и т. д. Все метаморфизируется в свою противоположность, чтобы пережить себя в откорректированной форме».
Пространство гиперреальности вносит сложности в соотношение объема информации и продуцируемого ей смысла:
«Мы находимся в мире, в котором становится все больше и больше информации и все меньше и меньше смысла».
А отсюда Бодрийяр выводит три гипотезы:
1) Либо информация продуцирует смысл (негэнтропийный фактор), но оказывается неспособной компенсировать резкую потерю смысла во всех областях. Попытки повторно его инъецировать через возрастающую интенсивность и число медиа, месседжей и контентов оказываются тщетными: потеря, поглощение смысла происходит быстрее, чем его повторная инъекция. В этом случае следует обратиться к производственному базису, чтобы заменить терпящие неудачу медиа. То есть к целой идеологии свободы слова, средств информации, разделенных на бесчисленные отдельные единицы вещания, или к идеологии «антимедиа» (радиопираты и т. д.).
2) Либо информация вообще ничего общего не имеет с сигнификацией. Это нечто совершенно иное, операциональная модель другого порядка, не относящаяся, строго говоря, к смыслу и его циркуляции. Такова, в частности, гипотеза К. Шеннона: сфера информации – сугубо инструментальная, техническая среда, которая не включает в себя никакого конечного смысла и поэтому также не должна участвовать в оценочном суждении. Это разновидность кода, такого как генетический: он является тем, что он есть, он функционирует так, как функционирует, а смысл – это что-то иное, что появляется, так сказать, постфактум, как у Моно в работе «Случайность и необходимость». В этом случае просто не было бы никакой существенной взаимосвязи между инфляцией информации и дефляцией смысла.
3) Либо, напротив, между этими двумя явлениями существует строгая и безусловная корреляция в той мере, в какой информация непосредственно разрушает или нейтрализует смысл и сигнификацию. Тем самым оказывается, что потеря смысла напрямую связана с разлагающим, разубеждающим действием информации, медиа и массмедиа».
Таким образом, сегодня, когда вместо «творения смысла» мы часто видим «инсценировку смысла», мы буквально чувствуем, что мир как будто «сходит с ума», становится ирреальным, несмотря на огромные потоки информации, льющиеся со всех смарт-устройств.
В ходе своих рассуждений Бодрийяр приходит к выводу, что информация на самом деле разлагает смысл, потому что представлена симулякрами, не имеющими основы в реальности, и подменяющими последнюю.
«Информация пожирает свой собственный контент. Она пожирает коммуникацию и социальное. И это происходит по двум причинам.
1 Вместо того чтобы быть верхом коммуникации, информация исчерпывает свои силы в инсценировке коммуникации. Вместо того чтобы производить смысл, она исчерпывает свои силы в инсценировке смысла. Перед нами очень знакомый гигантский процесс симуляции. Ненаправленные интервью, телефонные звонки аудитории, всевозможная интерактивность, словесный шантаж: «Это касается вас, событие – это вы и т. д.». Во все большее количество информации вторгается этот вид призрачного контента, этого гомеопатического прививания, эта мечта пробудить коммуникацию. Круговая схема, в которой на сцене разыгрывают то, чего желает аудитория, антитеатр коммуникации, который, как известно, всегда является лишь повторным использованием через отрицание традиционного института, интегрированной отрицательной схемой. <…>
2 За этой инсценировкой интенсификации коммуникации, массмедиа, информации усиленными темпами продолжается непреодолимая деструктуризация социального. Тем самым информация разлагает смысл, разлагает социальное, превращает их в некую туманность, обреченную вовсе не на прирост нового, а, наоборот, на тотальную энтропию».
Еще одним важным термином в концепции Бодрийяра является т.н. «апотропия». Это греческий термин, заменяющий многозначное французское слово dissuasion, часто используемое в этой книге, и которое можно перевести как «сдерживание путем разубеждения». Апотропия подчеркивает бессилие человека перед созданной им же гиперреальностью. Совокупность знаков и образов (симулякров) разубеждает нас совершить попытку прорваться к реальности, к «оригиналу» истории. Гиперреальность можно сравнить с экраном, который загипнотизировал всех зрителей и заставил навсегда забыть о мире, который находится с другой его стороны.
«Мир и мы все живьем попали в симуляцию, в губительную, даже не губительную, а индифферентную сферу апотропии: нигилизм и тот необычным образом полностью реализовался не через деструкцию, а через симуляцию и апотропию. Из активного, насильственного фантазма, из мифа и сцены, которыми он был исторически, он превратился в процесс транспарентности, в фальшиво-прозрачное нечто».
По Бодрийяру в мире больше нет истины, нет подлинной истории, нет вечных ценностей. Любой взятый нами на вооружение инструментарий борьбы с симулякрами, будет состоять из них же.
«Нет больше надежды для смысла. И, наверное, это правильно: смысл смертен. Но все то, чему он навязывал свое эфемерное господство, то, что он полагал ликвидировать, чтобы навязать господство Просвещения, то есть очевидное, – все это бессмертно, неуязвимо даже для самого нигилизма смысла или бессмыслицы. И вот где начинается соблазн».
Ницше заявил, что умер Бог. Бодрийяр продолжил деструкцию мира, заявив о гибели смысла. Он предложил свою неоднозначную идею: раз мы не можем возродить реальность и смысл, значит надо довести симуляцию до абсурда, и тем самым уничтожить ее изнутри (стратегия фатализма). Также Бодрийяр предлагает привносить в жизнь больше риска и случайности, как бы ломая алгоритмы «модели». Отсюда его не разделяемые мной (и многими другими читателями) реверансы в сторону террора и вандализма.
Но где останется Человек после гибели доведенного до абсурда мира, сможет ли он существовать вне привычной гиперреальности? На этот вопрос французский философ предлагает ответить самостоятельно.
По большому счету, описанная кратко концепция Жана Бодрийяра о гиперреальности и симулякрах неравномерно рассыпана по всем главам сборника, каждая из которых представляет из себя отдельное эссе, посвященное той или иной стороне жизни и проявлению в ней гиперреальности. Давайте рассмотрим подробней некоторые из примеров.
Симуляция в религии:
«Вся западная вера и аутентичность делали ставку на репрезентацию: на то, что знак способен отражать сокровенный смысл, что он способен обмениваться на смысл, и то, что существует нечто, что делает этот обмен возможным, гарантирует его адекватность – это, разумеется, Бог. Но что, если и самого Бога можно симулировать, то есть свести к знакам, удостоверяющим его существование? Тогда вся система теряет точку опоры, она сама становится не более чем гигантским симулякром – не тем, что вовсе оторвано от реальности, а тем, что уже никогда не обменивается на реальное, а обменивается на самое себя в непрерывном круговороте без референта и предела».
Таким образом получается, что иконоборцы были ранними борцами с симуляциями в религии:
«Чем становится божество, когда предстает в иконах, когда множится в статуях (симулякрах)? Остается ли оно высшей инстанцией, лишь условно запечатленной в образах наглядного богословия? Или исчезает в симулякрах, которые сами проявляют себя во всем блеске и мощи фасцинации, – зримая машинерия икон подменяет при этом чистую и сверхчувственную Идею Бога? Именно этого боялись иконоборцы, чей тысячелетний спор продолжается и сегодня. Именно из предчувствия этого всемогущества симулякров, этой их способности стирать Бога из сознания людей и этой разрушительной, убийственной истины, которую они собой заявляют – что, в сущности, Бога никогда не было, что всегда существовал лишь его симулякр или даже что сам Бог всегда был лишь своим собственным симулякром, – и происходило то неистовство иконоборцев, с которым они уничтожали иконы».
Пример симуляции в сохранении исторического наследия:
«Под предлогом сохранения оригинала посетителям запретили доступ в гроты Ласко, но в пятистах метрах построили их точную копию, так что каждый может увидеть их (взглянуть через глазок на часть настоящего грота, а потом посетить реконструкцию всего остального). Возможно, что сама память об оригинальных гротах постепенно исчезнет из сознания будущих поколений, и тогда различий не останется: дублирования достаточно, чтобы оба объекта стали одинаково искусственными».
Об «идеологической» гиперреальности Диснейленда:
«Повсюду в Диснейленде проступает объективный профиль Америки, вплоть до морфологии индивидуальности и толпы. Все ее ценности превозносятся здесь в миниатюре, в форме комиксов. Забальзамированные и умиротворенные. Отсюда возможность (которой очень хорошо воспользовался Л. Марен в книге «Утопики. Игры пространств») идеологического анализа Диснейленда как дайджеста американского образа жизни, панегирика американским ценностям, идеализированной транспозиции противоречивой реальности. Все правильно. Но за этим кроется другое, и это «идеологическое» построение служит прикрытием симуляции третьего порядка: Диснейленд существует для того, чтобы скрыть, что Диснейлендом на самом деле является «реальная» страна – вся «реальная» Америка (примерно так, как тюрьмы служат для того, чтобы скрыть, что весь социум во всей своей полноте, во всей своей банальной вездесущности является местом заключения). Диснейленд представляют как воображаемое, чтобы заставить нас поверить, что все остальное является реальным, тогда же как весь Лос-Анджелес и Америка, которые окружают его, уже более не реальны, а принадлежат к порядку гиперреального и симуляции. Речь идет уже не о ложной репрезентации реального (идеологии), а о том, чтобы скрыть, что реальное перестало быть реальным, и таким образом спасти принцип реальности».
В чем опасность симуляции для законопорядка и морали?
«Преступление и насилие менее серьезны, потому что они не оспаривают распределение реального. Симуляция же бесконечно опаснее, так как, независимо от своей цели, позволяет в любой момент сделать предположение, что порядок и закон сами могут быть всего-навсего симуляцией».
Симулякры во власти:
«Власть также уже давно продуцирует лишь знаки своего подобия. И неожиданно разворачивается другой образ власти: коллективный спрос на знаки власти – священный союз, создающийся вокруг ее исчезновения. Все страны так или иначе присоединяются к нему в ужасе от краха политического. В итоге игра во власть становится лишь опасной одержимостью власти – одержимостью своим умиранием и своим выживанием, которая растет по мере исчезновения власти. Когда она исчезнет окончательно, логически, мы окажемся перед полной иллюзией власти – идеей фикс, которая уже заметна всюду и выражается одновременно в непреодолимом желании избавиться от нее (никто больше не желает власти, и каждый перекладывает ее бремя на кого-то другого) и в панической ностальгии от ее утраты. Меланхолия обществ без власти – именно она уже однажды спровоцировала фашизм, эту передозировку сильной референции в обществе, которое не может справиться со своей скорбью. С истощением политической сферы президент все больше уподобляется Манекену Власти, которым является вождь в первобытных обществах (Кластр). <…> Уже длительное время любой глава государства – безразлично кто именно – есть лишь симулякр самого себя, и это единственное, что наделяет его властью и правом повелевать. Никто не окажет ни наименьшего одобрения, ни наименьшей почтительности реальному человеку. Преданность направлена на его двойника, так как сам он изначально уже мертв».
В своей сути власть, согласно Бодрийяру, сегодня мертва:
«Фактически власть существует сегодня лишь для того, чтобы скрыть, что ее больше нет. Эта симуляция может продолжаться бесконечно, потому что в отличие от «истинной» власти, которая является или являлась определенной структурой, стратегией, балансом сил, определенной целью, сегодняшняя власть – лишь объект общественного спроса, и, как объект закона спроса и предложения, она уже не является субъектом насилия и смерти. Полностью лишенная политического измерения, она зависит, как любой другой товар, от производства и массового потребления. Не осталось даже проблеска власти, осталась одна только фикция политического универсума».
Про симуляцию труда:
«То же самое происходит и с трудом. Искра производства, неистовство его устремлений исчезли. Все по-прежнему производится, и во все больших и больших объемах, но незаметно труд стал чем-то иным: потребностью (как это в идеале представлял Маркс, но потребностью в другом смысле), объектом общественного «спроса», подобно досугу, которому труд эквивалентен в общем распорядке повседневности. Спросом, прямо пропорциональным потере цели в трудовом процессе. Тот же неожиданный поворот, что и в случае с властью: сценарий труда существует для того, чтобы скрыть, что реальный труд, реальное производство исчезли. Так же как и реальная забастовка, которая больше не является остановкой работы, но ее альтернативным полюсом в ритуальном скандировании социальных отчетов. <…>
На смену приходит другой дискурс, дискурс труда как объекта потребления, который ориентирован на активно принудительную, пуританскую заинтересованность – используйте меньше горючего, следите за своей безопасностью, не превышайте скорость и т. д., – так эта тенденция проявляется даже в характеристиках автомобиля. Так через инверсию полюсов обнаруживается новая цель. Труд становится объектом потребления, автомобиль становится объектом труда. Нет лучшего доказательства индифференциации всех целей. Именно через такое смещение от «права» голоса к избирательным «обязанностям» дает о себе знать потеря заинтересованности в политической сфере».
Тут еще предлагаю вспомнить книгу антрополога Дэвида Гребера «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда» (см. мою рецензию).
Дэвид Гребер - Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного трудаИстория теперь – это ретросценарий (ностальгическая реконструкция). Мы потеряли миф, но обрели множество реконструкций (кино, театр, изобразительное искусство и т.д.), и теперь воспринимаем историю через них, фрагментарно и искаженно. Кино стало инструментом, который пытается воскресить потерянную историю (в книге Бодрийяр иллюстрирует это на примере кинофильма Стэнли Кубрика «Барри Линдон», 1975).
«История была сильным мифом, возможно, последним великим мифом наряду с бессознательным. Именно миф поддерживал одновременно возможность «объективной» связности причин и событий и возможность нарративной связности дискурса. Век истории – это также и век романа, если можно так выразиться. Именно эта легендарность, мифическая энергия события или повествования, теряется сегодня, кажется, еще в большей степени. За перформативной и демонстративной логикой – одержимость исторической достоверностью, совершенным воспроизведением (таким, кстати, как воспроизведение реального времени или деталей повседневности Жанны Дильман, тщательно моющей посуду), эта негативная достоверность одержима материальностью прошлого, настоящего (той или иной сценой прошлого или настоящего), реституцией абсолютного симулякра прошлого или настоящего, заменившего собой все другие ценности, – к этому причастны все мы, и это необратимо. Поскольку само кино внесло свой вклад в исчезновение истории и в пришествие архива. Фотография и кино внесли громадный вклад в секуляризацию истории, в фиксирование ее в визуальной, «объективной» форме взамен мифов, которые ее пронизывали. Теперь кинематограф может отдать весь свой талант, всю свою технологию на службу реанимации того, к уничтожению чего сам был причастен. Но он воскрешает лишь фантомы, и сам теряется среди них».
Одна из глав посвящена Холокосту. Бодрийяр отмечает, что попытка репрезентации непознаваемой по своим масштабам катастрофы в массовой культуре «упрощает» явление, и уводит его от реальности. Также, как краткие новостные заметки о трагических событиях сводят крушение судеб к бегущей строке суфлера. Само телевидение также яркий образец симулякра:
«Нужно говорить о холодном свете телевидения, о его безвредности для воображения (в том числе детского), ведь оно больше не несет никакого воображаемого по той простой причине, что оно больше не является образом. В отличие от кинематографа, который еще имеет (но все в меньшей степени, потому что все больше заражается телевидением) сильное воображение, ведь кинематограф является образом. То есть не только экраном и визуальной формой, но и мифом, тем, что еще сохраняет что-то от двойника, фантазма, зеркала, грез и т. д. Ничего из всего этого нет в телевизионной «картинке», которая ничего не предлагает, которая гипнотизирует, которая сама по себе, лишь экран или даже лишь миниатюрный терминал, расположенный на самом деле в вашей голове; экран – это вы, и телевидение смотрит вас – транзисторизирует все ваши нейроны и прокручивает как магнитную ленту – ленту, но только не образ».
Еще одна весьма спорная глава посвящена фильму Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня» (1979), где по мнению Бодрийяра, демонстрация возможностей симулировать войну затмевает собственно войну. Согласны с этим? Прочитайте отдельно это эссе, если любите этот фильм.
О гипертоваре в гипермаркетах, а также потреблении:
«Предметы перестают быть товаром; они уже даже не знаки, смысл и месседж которых можно было бы расшифровать и усвоить, они – тесты, это они спрашивают нас, а мы должны им отвечать, и ответ уже содержится в вопросе. Подобным образом функционируют все сообщения СМИ: ни информации, ни коммуникации, лишь референдум, бесконечный тест, циркулярная реакция, проверка кода.
Нет ни рельефа, ни перспективы, ни линии схода, где мог бы затеряться взгляд, лишь всеобъемлющий экран, на котором рекламные щиты и сами продукты выступают в своей непрерывной экспозиции как эквивалентные знаки, последовательно сменяющие друг друга. Присутствует только персонал, который занимается исключительно тем, что восстанавливает авансцену – первые ряды выставленных товаров там, где изъятие их потребителями могло создать небольшую брешь».
Таким образом, сегодня товар «выбирает» покупателя, а не покупатель товар (как он думает).
Там, где торговля, там и реклама. Абсолютная реклама по Бодрийяру – это нулевая реклама, занятая собой:
«Все современные виды деятельности тяготеют к рекламе, и большинство из них исчерпываются в ней. Необязательно именно в номинальной рекламе, производимой как таковая, но в рекламной форме, упрощенном операциональном способе, немного седуктивном, немного консенсуальном (в нем смешаны все качества, но в вялой, лишенной силы форме). В более общем плане, рекламная форма – это та форма, в которой все уникальные контенты аннулируются в тот самый момент, когда они получают возможность транскрибироваться друг в друга, тогда как особенностью «сложных» высказываний, имеющих форму и смысл (или стиль), является то, что они не могут выражаться друг через друга, не в большей степени, чем это требуют правила игры. Этот долгий путь к переводимости и таким образом к полной комбинаторике, которая представляет собой комбинаторику поверхностной прозрачности всех вещей на свете, путь к абсолютной рекламе (в отношении которой профессиональная реклама является лишь еще одной эпизодической формой), можно проследить через перипетии пропаганды».
Сегодня реклама не подчеркивает достоинства товара, а пытается просто продать вам товар, каким бы он ни был. Более того, реклама сама стала товаром:
«Если в определенный момент товар был своей собственной рекламой (другой не было), то сегодня реклама стала своим собственным товаром».
Реклама из экономической сферы перетекла в социальную:
«Реклама, после того как она долгое время была носителем скрытого ультиматума экономического типа, по сути, провозглашая и повторяя без усталости: «Я покупаю, я потребляю, я обладаю», повторяется сегодня в других формах: «Я голосую, я участвую, я присутствую, я проявляю заинтересованность», – зеркало парадоксального глумления, зеркало индифферентности всякой общественной значимости».
Отдельная глава в книге посвящена научной фантастике, в которой Бодрийяр подчеркивает кризис в способности воображать и фантазировать, тем самым расширяя границы нашего мира и давая новые идеи ученым.
«До сих пор у нас всегда был резерв воображаемого, то есть коэффициент реальности пропорционален резерву воображаемого, которое и делает реальное полновесным. Это также верно относительно географических и космических исследований: когда не остается девственной территории, а значит, территории, доступной для воображаемого, когда карта покрывает всю территорию, такие вещи, как принцип реальности, исчезают. Освоение космоса представляет в этом плане ту черту, после которой потеря земного референтного становится необратимой. Когда границы мира отступают в бесконечность, происходит утечка реальности как внутренней связности ограниченного мира. Освоение космоса, которое состоялось после освоения планеты, эквивалентно дереализации человеческого пространства и его переходу в гиперреальность симуляции. Как свидетельство – эта двухкомнатная квартира с кухней и душем, выведенная на орбиту, так сказать, возведенная в космическую степень, вместе с последним лунным модулем. Сам повседневный характер этого земного жилья, возведенного в ранг космической ценности, гипостазирование его в космическом пространстве, сателлитизация реального в трансцендентности космоса – это конец метафизики, конец фантазма, конец научной фантастики и начало эры гиперреальности».
Несколько слов Бодрийяр уделил и животным, где увидел симуляцию в домашних питомцах и зоопарках:
«Но животные – они по-прежнему не говорят. В мире все возрастающего «говорения», в мире принужденного исповедания и изъяснения только они хранят молчание, и вследствие этого нам кажется, что они отступили далеко от нас, за горизонт истины. Но это то, что сближает нас с ними. Важна не экологическая проблема их выживания. Важной всегда была и до сих пор остается проблема их молчания. В мире, который стремится к тотальному высказыванию, в мире, собранном под гегемонией знаков и дискурса, их молчание приобретает все большее значение для нашей организации смысла. <…> Они нигде не говорят по-настоящему, потому что лишь предоставляют те ответы, которые от них требуют. Это их способ возвращать человеческое к его циркулярным кодам, после чего мы становимся объектом анализа со стороны их молчания».
В отдельной главе Бодрийяр поднимает вопрос симуляции образования. Согласно его мнению, в университетах сегодня лишь симулируют образовательный процесс, не производя никаких новых смыслов. Знание теперь стало товаром, дипломы – знаками отличия и статуса, а сами образовательные учреждения выполняют роль лишь надзорных органов определенной прослойки общества.
«Власть (или то, что подменяет ее) больше не верит в Университет. В конечном счете она знает, что он – это лишь зона размещения и надзора за целой возрастной категорией, поэтому ей нет дела до отбора – свою элиту она отыщет в другом месте или же иным способом. Дипломы ничего не значат: почему бы вообще не отказаться выдавать их? Но власть готова выдавать их всем; для чего бы эта провокационная политика, если не для того, чтобы кристаллизовать энергию на фиктивной цели (отбор, занятия, экзамены и т. д.), на уже мертвый и разлагающийся референт?»
Отдельно про образование:
«Обмен знаками (знания, культуры) в Университете между «теми, кто учит» и «теми, кого обучают» с определенного времени всего лишь сговор, сопровождающийся горечью безразличия (индифферентность – признак того, что влечет за собой отчуждение в общественных и человеческих отношениях), сопровождающийся симулякром психодрамы (с постыдной потребностью в тепле, в присутствии, с эдипальным обменом, с педагогическим инцестом, который стремится подменить собой утраченный обмен научной деятельности и знаний). В этом смысле Университет остается местом безнадежной инициации, приобщения к пустой форме ценности, и тот, кто находится в нем на протяжении нескольких лет, знаком с этим странным процессом, с настоящей безнадежностью «нетруда» и «незнания». Ведь нынешние поколения еще мечтают читать, изучать, состязаться в знаниях, однако уже не готовы вкладывать в это всю душу – одним словом, аскетическая культурная ментальность исчезла вместе с телесной и имущественной аскезой».
Современный мир полнится бодрийяровскими симулякрами. Чего только стоят идеально отредактированные профили в соцсетях, сплошь постановочные «реалити»-шоу, пропаганда самого разного качества, удаленная работа и общение через zoom и подобные ресурсы, и даже деньги уже не всегда имеют хоть какое-то материальное отражение (онлайн-платежи, криптовалюта). Продолжать список можно долго, если не бесконечно.
Бодрийяр приходит к выводу, что произошла девальвация всех ценностей, а симулируемая реальность – это мир призраков:
«Только ценность способна представить капиталу фантастическое зрелище его разложения – только призрак ценности парит еще над пустыней классических структур капитала, так же как призрак религии парит над миром, уже давно десакрализированном, как призрак знания парит над Университетом».
Система коллапсирует. Но есть ли что-то, что останется после коллапса? Жан Бодрийяр вводит в свою концепцию понятие «остаток» (фр. le reste). Это то, что «выпадает из системного порядка», но функционирует в нем. Например, «социальное».
«Но в данный момент мы сталкиваемся с гораздо более оригинальной ситуацией: не ситуацией простой инверсии и выдвижения на первый план остатков, а ситуацией нестабильности любой структуры, любой оппозиции, которая приводит к тому, что больше не остается даже остатка, потому что он повсюду и, играя отграничивающей его чертой, он самоуничтожается как таковой. Ничего не остается не тогда, когда все взято, а скорее тогда, когда все непрерывно реверсируется и даже добавление больше не имеет смысла. Рождение остаточное, если оно символически не повторено в инициации. Смерть остаточная, если она не разрешена в трауре, коллективной траурной церемонии. Смысл остаточный, если он не поглощен и рассеивается в цикле обменов. Сексуальность остаточная, когда она превращается в производство сексуальных отношений. Само социальное остаточно, когда оно превращается в производство «социальных отношений». Все реальное остаточное, а все то, что остаточное, обречено бесконечно повторяться в фантазмах».
Бодрийяровские «остатки» - это заархивированная реальность. Отходы уничтожения смысла. Среди примеров: музеи, как остатки истории, безумие, как остаток разума, заповедники, как остаток природы, наконец Смерть, как остаток Жизни. Остатки обнажают пустоту системы, но система обращается к ним, чтобы напомнить, что она еще жива.
***
Несмотря на небольшой объем (170 страниц), трактат «Симулякры и симуляция» очень сложная для чтения и восприятия книга. Бодрийяр использует избыточное количество редких терминов, за что его критикуют не только обычные читатели, но и специалисты. Более того, последние обвиняют французского философа в том, что научные термины нередко использованы им в неподходящем контексте. Если вы легко и точно назовете сейчас точное значение таких слов, как апотропия, субституция, субверсия, фасцинация, эпифания, негация, диспозитив, антиципация, конъюкция, контроверза, флотация, паноптизм, резорбция, инвокация… то поздравляю, для вас чтение будет легким и понятным без всяких пояснений. Остальным же посоветую активно пользоваться любезно предоставленным в конце тома словарем. Действительно, так и хочется сказать: «А нельзя ли быть проще, например, как Эрих Фромм или хотя бы Карл Ясперс»?
Нельзя похвалить книгу и за структуру. Создается впечатление, что она начинается сразу с середины. Неплохо было бы, как это обычно бывает, сначала в общих чертах описать концепцию, дать четкие и понятные определения, в целом описать ход размышлений, ну а потом, как и подобает, показать все на конкретных примерах. Здесь же перед нами, по сути, набор хотя и связанных между собой, но весьма неоднородных эссе. Так, например, одна из глав посвящена очень абстрактному понятию «остаток», а две других весьма узким обзорам романа «Автокатастрофа» Джеймса Балларда и фильма «Апокалипсис сегодня» Ф.Ф. Кополлы. Причем выводы, выведенные из анализа всего одного произведения, Бодрийяр экстраполирует порой на весь вид искусства. В этом тексте хотелось бы больше ясности и доказательств, основанных на широком спектре примеров. По духу «Симулякры и симуляции» больше напоминают развернутое размышление в свободной форме, нежели четко выверенную научную работу или отточенный философский труд.
На первый взгляд, это еще одна попытка, реализованная видным мыслителем, доказать, что все в этом мире пропало. Верить ему на слово я бы не стал, хотя бы из вредного оптимизма. Несмотря на запутанную концепцию, требующую более детальной проработки и ясности, она подчеркивает важную проблему современного мира, его насыщенность симулякрами, порой весьма неочевидными. Бодрийяр не пытается найти способ избавиться от иллюзий гиперреальности. Более того, он считает, что это уже просто невозможно. Его книга – это попытка описать гиперреальность, чтобы выработать отношение к ней.
Полезное, что дает эта работа – это предостережение от слепой веры в реальность, которая может (и скорее всего окажется) ловко собранной иллюзией. Книга Бодрийяра заставляет каждый раз в жизни задумываться о том, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ мы видим, слышим, желаем, чувствуем, думаем. Вокруг нас много скрывающих реальность «карт». Но действительно ли за ними этой реальности больше не существует? Наконец, не сами ли мы, люди, задаем определение реальности?
Бодрийяр утверждает, что реальности больше нет, а смысл уничтожен симулякрами. Мне кажется, что если бы это было так, то нас бы просто на просто уже не существовало. Ведь человек не может жить и развиваться без обретения смысла (истинного ли или ложного, реального ли или иллюзорного). Австрийский психолог Виктор Франкл не даст соврать!
«Что было делать? Мы должны были пробуждать волю к жизни, к продолжению существования, к тому, чтобы пережить заключение. Но в каждом случае мужество жить или усталость от жизни зависела исключительно от того, обладал ли человек верой в смысл жизни, в своей жизни. Девизом всей проводившейся в концлагере психотерапевтической работы могут служить слова Ницше: «Тот, кто знает, „зачем“ жить, преодолеет почти любое „как“».
Так что, поживем – увидим.
***
ОФОРМЛЕНИЕ КНИГИ:
