Beautiful Losers

Трахни святую, вот как, – найди себе маленькую святую и трахай ее в Бога, в душу, в мать в том краю небес, где тебе приятнее, заберись к ней прямо на пластмассовый алтарь, поселись на медали ее серебряной и трахай до тех пор, пока она не затренькает, как музыкальная шкатулка из сувенирной лавки, пока глаза из орбит не вылезут, найди себе маленькую жуликоватую святошу, такую как Тереза, Катерина Текаквита или Лесбия, которая никогда мужика не знала и день-деньской сочиняла свои шоколадные стихи, найди себе одну из таких сучек замысловатых и трахни ее от души, чтобы небо с овчинку показалось, вплетись в ее воздушные одежды, высоси все ее никчемные соки, соси, соси, лакай жадно, как пес небесный, растворенный в эфире, потом спустись обратно на грешную землю и слоняйся по ней без дела в каменных своих башмаках, разноси в щепки движущиеся цели, бей снова и снова, направо и налево и безо всякой цели, по праву разума, как кувалдой по сердцу, ногой наотмашь по яйцам, помогите!

Монастыри, кухни, ароматные телефонные будки, поэтические курсы – я повсюду шел за женщинами. Я последовал за ними в Парламент, ибо знал, как любят они власть. Я шел за ними в постели мужчин, чтобы узнать, что они там находят. Воздух расчерчен дымом их духов. Мир расцарапан их влюбленным смехом. Я пошел за женщинами в мир, ибо любил мир. Груди, ягодицы – повсюду следовал я за мягкими воздушными шарами. Женщины свистели мне из окон борделя, нежно присвистывали мне над плечом танцующих мужей, и я шел за ними и тонул с ними, и порой, слушая их свист, я постигал, что с этим звуком всего лишь сдуваются и лопаются их мягкие шары.

Я до смерти хотел учиться на твоей путанице. Ты был стеной, в которую я, летучемыший, швырял свои вопли, чтобы самому обрести направление в этом долгом ночном полете.

Женщины любят в мужчинах чрезмерность, потому что она отделяет от собратьев и делает одинокими. Все, что женщинам известно о мужском мире, они узнали от одиноких, невоздержанных изгоев оттуда. Перед яростными гомиками они не могут устоять из-за их крайне ограниченного ума.

Бог жив. Магия в пути. Бог жив. Магия в пути. Бог в пути. Магия жива. Жива – значит, в пути. Магия не умирала никогда. Бога никогда не тошнило. Врало множество бедняков. Врало множество больных. Магия не ослабевала никогда. Магия никогда не пряталась. Магия вечно властвовала. Бог в пути. Бог никогда не умирал. Похороны затянулись, но Бог правил всегда. Число плакальщиков растет, но Магия никогда не бежала. С него сняли покровы, но и обнаженным Бог все-таки жил. Его слова исковеркали, но цвела обнаженная Магия. Весть о смерти его распространяли по миру, но сердце не верило. Изумлялись многие изувеченные. Истекали кровью избитые. Магия не колебалась ни секунды. Магия всегда вела. Скатилось много камней, но Бог не отступил бы. Врало множество распутников. Слушало множество толстопузых. Они предлагали камни, но Магия насыщалась по-прежнему. Они закрыли сундуки, но Бога обслуживали всегда. Магия в пути. Бог властвует. Жив – значит, в пути. Жить – значит, править. Голодало множество слабаков. Преуспело множество сильных. Они хвастались одиночеством, но с ними был Бог. Ни мечтатель в палате, ни капитан на холме. Магия жива. Его смерть прощали по всему миру, но сердце не верило. Законы высекали в мраморе, но защитить людей они не могли. В парламентах возводили алтари, но людьми они не управляли. Полицейские арестовали Магию, и Магия ушла с ними, ибо Магия любит голодных. Но Магия не станет медлить. Она порхает с руки на руку. Она не останется с ними. Магия в пути. Она не приведет к беде. Она отдыхает в пустой ладони. Мечет икру в пустом разуме. Но Магия – не инструмент. Магия – конец. Многие гнали Магию, но Магия оставалась. Врали многие сильные люди. Они лишь проходили сквозь Магию и оказывались на другой стороне.

Монреальская весна – как вскрытие трупа. Каждому хочется видеть внутренности замороженного мамонта. Девушки отдирают себе рукава, и плоть сладка и бела, как дерево под зеленой корой. Сексуальный манифест поднимается с мостовых, как накачанная шина: «Зима снова не убила нас!» Весна приходит в Квебек из Японии, и, подобно предвоенному призу для Отличного Парня из коробки с крекерами, первый день ломается, ибо мы играем с ним слишком неосторожно. Весна приходит в Монреаль, как американский фильм о любви на Ривьере, и каждый должен переспать с иностранкой, и внезапно вспыхивают огни в домах, и лето, но нам все равно, поскольку весна на наш вкус и вправду несколько безвкусна, несколько изнеженна, точно меха в голливудских уборных. Весна – экзотический импорт, вроде гонконгских резиновых игрушек для любви, мы хотим ее только сегодня, а завтра, если нужно, проголосуем за пошлины. Весна проходит сквозь сердцевину нас, как шведская студентка, что посещает итальянский ресторан, чтобы посмотреть, что это такое – усатый любовник, и ее атакуют древними валентинками, из которых она выбирает одну случайную открытку. Весна приходит в Монреаль так ненадолго, что можно назвать день и ничего на него не планировать.

Теперь он понял все, что ему требовалось. Для него фильм был невидим. Его глаза моргали с той же скоростью, что затвор проектора, несколько раз в секунду, и потому экран был просто черен. Это происходило автоматически. В аудитории один или два зрителя, заметив, что во время маниакального смеха Ричарда Уидмарка в «Поцелуе смерти»[268] к ним странным образом возвращается удовольствие, осознали, что, возможно, среди них находится мастер йоги в позе кино. Несомненно, студенты эти набросились на свои науки с обновленным энтузиазмом, стараясь достичь глубины мигающей истории, не представляя себе, что упражнения их приведут не к беспрестанному «саспенсу», но к пустому экрану.