Войны, которые я видела

Всё довольно сложно, большинство среднего класса против русских, то есть против коммунистов, а значит, и против англо-американцев, поскольку те союзники России, ненавидят немцев, но восхищаются ими, поскольку немцы дисциплинированны, а французы нет, во Франции никто не хочет подчиняться дисциплине, но все поневоле восхищаются теми, кто дисциплинирован, а немцы несомненно таковы, кроме того, всегда присутствует твёрдая уверенность, что от немцев, несмотря на их дисциплинированность и силу, всегда можно избавиться, а вот удастся ли избавиться от русских и англо-американцев?

Я как-то спросила одного человека, который должен был знать, почему государственные служащие, в армии или в правительстве, о происходящем судят не так, как обыкновенный человек с улицы, мужчина или женщина. О, ответил он, причина проста, они специалисты в своём деле, а для специалиста его профессия — это всё, и если в его сфере всё хорошо, а в основном так оно и есть, значит, везде всё успешно. В немецкой армии их называют пчёлами, потому что в своих ячейках им положено мёд творить, а не финансы копить. Вот это и приводит к войне, а затем и к поражениям.

В период между 1939-м и 1943-м я неоднократно вслух недоумевала: почему у людей так мало здравого смысла, почему они не понимают, что если нет шансов на успех, они не выиграют, почему не могут запомнить, что дважды два — четыре и не более того. А теперь все понимают, кроме государственных служащих, которые продолжают верить, во что им надлежит верить и во что никто другой не верит, даже их родные, но хотите верьте, хотите нет, сами они всё ещё верят, верят в то, во что положено верить. И, естественно, их вера в то, во что им надлежит верить, внушает стране, что она выиграет войну, которую невозможно выиграть, и люди отправляются на войну, и всё из-за того, что государственные чиновники искренне верят в то, во что им надлежит верить.

Элис Токлас помнит второго по рангу офицера в штабе Лейхи, который, возвращаясь из Манилы, захватил Гуам. Американцам понравился остров, и они решили его захватить, а поскольку до этого ничего не захватывали, не знали, как поступать, Лейхи решил, чтобы правильно вступить во владение островом, следует публично зачитать конституцию, и во время декламации преамбулы две местные девицы, влюбленные в Лейхи, затеяли драку прямо в первом ряду, и когда Лейхи дочитал, его подчиненный Спир стукнул его по плечу, указал на девушек и сказал: это из-за тебя.

Вот что поразительно, все слушают радио, слушают целыми днями, потому что у каждого оно есть, а если нет, тогда есть у соседа, слушают передачи из разных стран, однако верят не тому, что слышат по радио, а городским слухам, слухи всегда убедительней, люди не верят газетам, не верят радио, но верят тому, что говорят друг другу, это вполне естественно, официальные источники врут, почему бы не верить слухам, вполне логично, поэтому люди верят, верят всем слухам, даже зная, что слухи эти не верны, у слухов, во всяком случае, есть шанс оказаться верными, в отличие от официальных сообщений, у тех нет никаких шансов оказаться верными, никаких.

Одна женщина в Билиньине плача говорила мне, что мне делать, мой мальчик так любит вас, что я могу сделать, и что она может сделать с девятнадцатилетним парнем, отправляться в Германию или нет, оставаться или нет, бежать или нет, кто может сказать? Кто? Единственное, что я смогла посоветовать, ничего не делать, сейчас лучше всего ничего не делать, и в большинстве случаев такое решение оказывается удачным, ничего не делать, но он не ест, встает в четыре утра, работает, говорит, если мне придется уехать, хочу успеть сделать для тебя как можно больше, о боже.

Существуют вроде махонькие вещи, маленькие, как дюйм на конце носа, я говорю о табаке. Я не курю, но Элис Токлас курит, она не может без курения, ей нужно, а если нет, ну, короче говоря, ей нужно, и все. Когда появились карточки, карточки на табак, их давали только мужчинам, правительство не поддерживало женское курение, и что же делать, я договорилась с табачником, поскольку никто не спрашивал пол, будем просто ставить инициалы на карточках, и кто станет проверять, и так продолжалось целый год, иногда выручали знакомые, и Элис Токлас не так уж и страдала от нехватки табака, но на следующий год ввели обычные именные карточки, инициалы не спасали, что нам оставалось делать, что она могла поделать, мы пытались так и эдак, но этого было недостаточно. Элис Токлас с огромным трудом переносила отсутствие сигарет, почему восемнадцатилетние мальчишки имели право на шоколад и сигареты, это же несправедливо, они либо слишком юные, чтобы курить, либо чересчур взрослые, чтобы есть шоколад, нелогично, но мы как иностранцы не имели права протестовать, так или иначе, нам удавалось раздобывать время от времени сигареты, друзья привозили из Швейцарии, в те времена можно было съездить туда и вернуться, но этого не хватало, совсем не хватало, а потом один наш приятель познакомился с сержантом французской армии, тот продавал табачный паек, свой и других солдат, и вскоре у Элис Токлас было достаточно курева, затем мы вторглись в Северную Африку, французскую армию распустили, сержант исчез, был тяжкий период, а потом появилась итальянская армия, откуда у итальянской армии столько сигарет, не имею представления, у немцев нет, что загадочно, но, так или иначе, у итальянцев было невиданное количество очень приятных маленьких сигарет, итальянцы охотно их продавали, все покупали, и курильщики вновь стали счастливы. А затем внезапно бедолагам-итальянцам пришлось нас покинуть, и хотя у всех были какие-то запасы курева, все равно было недостаточно и что-то надо было делать. У нас тут всегда рос табак, климат тому способствовал, хотя трудно поверить, гористая местность, холодная зима и не такое уж жаркое лето, однако климат для табака подходил, и все стали выращивать его у себя в огороде, у некоторых получался очень хороший табак для сигарет, они готовы были продать нам несколько фунтов, а я научилась делать самокрутки маленькой машинкой, какие купили все, и по необъяснимой причине недостатка в папиросной бумаге не было, все загадочно в этой войне, обыкновенной бумаги нет, но хватает папиросной, и Элис Токлас снова счастлива. Так происходит тут, а в других районах Франции, где табак не растет, люди не так счастливы.

нельзя иметь дом, дрова, еду, постоянную служанку, нельзя, чтобы все одновременно было в порядке, обязательно должны быть заминки, неприятности, всегда должен быть повод для суеверия, чтобы избежать чрезмерных неприятностей или когда все идет чересчур хорошо, а такие люди, как немцы, никогда этого не понимали, им грезятся сказки, где все остается как есть, что было и чего не было, они творят музыку, которая им это внушает, но французы сознают, что нельзя добиваться успеха постоянно, необходимо возродиться из пепла, а как же возродиться из пепла, когда пепла нет, но немцы про пепел и не думают, поэтому, когда случается пепел, нет возрождения, никоим образом, и это изо дня в день яснее и яснее.

Когда крестьяне услыхали, что русские вступили в войну с немцами, они все были едины в своем мнении, все на радостях напились, попросту напились на радостях, и позднее, когда немцы не добрались до Москвы, произошло то же самое, они говорили, французская армия под водительством Наполеона вошла в Москву,
удержать ее, конечно, не смогла, но все-таки вошла, причем пешком, понимаете, пешком туда добрались, а эти с их автомобилями не смогли. Мы туда добрались, повторяли они, пешком, но добрались. Все это время французы сочиняли анекдоты, ужасно смешные анекдоты, всё еще сочиняют, и был один, очень смешной,
про Наполеона. Мол, в 1941 году Гитлер, приехав в Париж, пришел в усыпальницу Наполеона, и Наполеон неохотно появился из могилы с ним поговорить. Я, сказал Гитлер, великий завоеватель, может, не такой великий, как ты, вежливо добавил он, но довольно близко, я тоже покорил всю Европу. А Англию, спросил
Наполеон, пока нет, ответил Гитлер, Наполеон вздохнул, я тоже, а Россию? Пока нет. Я тоже, сказал Наполеон, шел бы ты отсюда, и вернулся в свою гробницу, и там заперся.

Тюрьмы настолько переполнены, столько всего происходит, одного закоренелого вора в Билиньине, воровавшего индюшек, виноград и тому подобное, осудили за кражу на два месяца, и ему три месяца пришлось ждать, чтобы освободилось место в тюрьме. А пока ждал, сидел дома. В госпитале университета Джонса Хопкинса, когда я была студенткой-медичкой, мы спрашивали какого-нибудь негра, куда делся другой, и зачастую нам отвечали: ой, мисс, он в тюрьме, но это не позорно. Так и сейчас, черный рынок, то и се, политика, то и се, это не позорно.