Het huis met de geesten

— Кто ты? — спросила Альба.
— Ана Диас. Я здесь уже неделю. Моего друга тоже схватили, но он еще жив. Один раз в день я вижу, как он проходит, когда их ведут в уборную.
— Ана Диас? — прошептала Альба.
— Она самая. Мы не очень-то дружили в университете, но никогда не поздно стать друзьями.

«С тех пор как Бланка перестала стоять в очередях, она словно ожила», — говорил сенатор Труэба.

Педро строго следовал составленному им режиму, чтобы заполнить день, делал гимнастику, читал, учил английский язык, спал во время сиесты, писал музыку и снова занимался гимнастикой, но при всем этом свободного времени оставалось бесконечно много.

Не она одна в доме не спала. Часто она встречала своего дедушку в ночной сорочке и домашних туфлях, совсем состарившегося и более печального, чем днем. Он согревал себе чашку бульона и изрыгал пиратские проклятия, потому что у него болели суставы и душа.

Его синий дом на холме оказался наполовину разрушен, паркет сожжен, стекла разбиты. Никто не знал, чьих рук это дело: то ли военных, как говорили соседи, то ли соседей, как говорили военные.

Возникла каста военных, которые быстро заняли ключевые посты. Семьи, которые прежде считали несчастьем иметь военного в числе родственников, теперь искали влиятельных людей, чтобы определить своих сыновей в военные академии, и предлагали дочерей в жены солдатам.

В патриотической эйфории первых дней многие женщины раздаривали свои драгоценности солдатам в казармах, жертвовали золото для национального возрождения, заменяя свои обручальные кольца медными с эмблемой страны.

Альба чувствовала, что все стало непрочным и хрупким, как вздох, и что картечь и бомбы в тот незабываемый день уничтожили большую часть знакомого ей мира, а оставшаяся — истекает кровью.

Я ощущал себя все более одиноким, потому что никто не нуждался во мне.

Я стал думать, что ошибался в своих действиях и что, возможно, военный переворот был не лучшим средством.

У меня появилось предчувствие, что события разворачиваются не так, как мы планировали, и что ситуация выходит из-под контроля.

Без настоящих советников, честных и опытных, на что способны вновь испеченные полковники? Только на безрассудства.

К полудню стало очевидно, что с помощью переговоров ничего уладить не удастся, и все начали расходиться.

— Приближаются жестокие времена. Погибнет столько людей, что невозможно будет сосчитать. Вы окажетесь в группе победителей, но победа принесет вам только страдания и одиночество.

— Как вы себя чувствуете, товарищ? — спрашивали они.
— Сукины дети! Я вам не товарищ! — прорычал старик, пытаясь подняться.

Он сидел в автомобиле слепой от гнева, без всякого четкого плана в голове.

Хайме не соглашался с ним, но не мог не восхищаться его сильным характером.

Ему достаточно было мимолетных встреч с безотказными сиделками больницы или печальных визитов в дома терпимости для торопливого удовлетворения желаний. Несмотря ни на что, он понимал, что некими узами связан с Амандой, которую так отчаянно жаждал в своей юности, но которая теперь уже не трогала его и не могла удержать рядом с собой. Она внушала ему только чувство сострадания, и это было самым сильным чувством, которое он мог теперь испытывать.

Хайме вспоминал об Аманде и сожалел, что она уже не может тронуть его сердце. Он пытался воскресить в своей памяти жар этой безумной страсти, которую когда-то испытывал к ней, но уже не мог найти в себе прежних чувств.