Голод. Пан. Виктория

Любовь – это адская музыка, и под звуки ее пускаются в пляс даже сердца стариков. Она, точно маргаритка, распускается с наступлением ночи, и точно анемон, от легкого дуновения свертывает свои лепестки и умирает, если к ней прикоснешься.

Тут вот дочь пробста обвинила его в свободомыслии; ну а кто сказал, что нельзя мыслить свободно?

Небо везде чисто и открыто, я глядел в эту ясную глубь, и мне словно обнажилось дно мира, и сердце стучало и стремилось к этому голому дну, рвалось к нему.

За случайные, мимолётные мыслишки человека винить нельзя.

Что же со мной случилось? Неужто перст божий коснулся меня? Но почему же меня?

Люди непонятно затихли, примолкли, задумались, и глаза у них теперь не такие синие и ждут зимы. Уж не слышно больше выкриков с островов, где сушат рыбу, все тихо в гавани, все приготовилось к полярной вечной ночи, когда солнце спит в море.

Я отлично понимал, что терзаю ее, и вовсе не хотел ее терзать, но все-таки терзал.

Рядом на земле валяется пучок прутьев из разоренного гнезда. И в точности как это гнездо — моя душа.

Летом я всякий день уходил куда-нибудь на кладбище или в парк, где стоит замок, сидел там и писал статьи для газет, столбец за столбцом, и чего только не было в этих статьях, сколько удивительных выдумок, причуд, капризов моей беспокойной фантазии! Отчаявшись, я брал самые отвлеченные темы, эти статьи я сочинял много мучительных часов, и никто не хотел их печатать.

Осень миновала, дни стали совсем короткие...Люди непонятно затихли, примолкли, задумались и глаза у них теперь не такие синие и ждут зимы.