Цитаты из книги Notes from the Blockade

"Мы умеем читать книги только в детстве и ранней юности. Для взрослого чтение - отдых или работа; для подростка - процесс бесконечного и неторопливого узнавания книги. Никакая непосредственность при наслаждении чтением не нужна, - нужна бездельность. Нужна неповторимая уверенность молодости в том, что спешить некуда и что суть жизни не в результатах, а в процессах."

"Все, чем человек отличается, есть его частное дело; то, чем человек похож, - его общественный долг."

"Соблазну трагическим отвечаю: вкусивши сладкого, и очень можно захотеть горького, но, вкусивши горького, не захочешь горького."

"Тынянов говорил, что бывают исследования, которые при правильном наблюдении фактов приводят к неправильным результатам, - и бывают такие, которые при неправильном наблюдении фактов приводят к правильным результатам."

Очередь стала разговаривать. Человек не выносит вакуума. Немедленное заполнение вакуума — одно из основных назначений слова. Бессмысленные разговоры в нашей жизни имеют не меньшее значение, чем осмысленные.

«Для того, чтобы человек был жив, его сознание должно многократно умирать и возрождаться... Иначе получаются плачевные вещи: моложавые старики; матери, ревнующие к дочерям; учителя, завидующие ученикам... Хорошо уметь кончать периоды жизни по звонку времени».

Плохая книга хорошего писателя отодвинула, расшвыряла хорошие книги плохих.

"немые коридоры слов" Н. Тихонов о "1905" Б. Пастернака

Римское самоубийство Лили Брик. В 86 лет - удивительно! Самоубийство обычно акт молодости, сохраняющей еще свежесть воли и чувства, которые восстают против унижения, страдания. Не согласны.

Для женщины с замужеством изменялось все. Из своей комнаты она переходила в свой дом - хозяйкой, то есть облеченной авторитетом и властью. Изменялось имущественное положение, распорядок дня, круг знакомых.

Было время, когда я предпочитала плохую погоду всякой другой, потому что она ни к чему ни обязывает. Я и сейчас люблю иногда плохое настроение, потому что оно приносит внезапное равнодушие к вещам, еще только что взволновавшим, и отдых от проявления жизненной энергии. Плохое настроение, как дождливый вечер, как легкая простуда, - сразу снимает вопрос о способах развлечения и вообще о выборе жизненных путей.

Пастернак пишет так, что прочтешь и задохнешься от удивления.

Кто-то говорил, что есть два рода дураков: зимние и летние. Летнего дурака видно сразу и издали. А зимний должен сперва снять калоши и шубу и размотать кашне - тогда уже все становится ясным. В. добавляет, что попадаются еще тропические дураки.

Про "Zoo" он говорил, что в первом (берлинском) издании эта книга была такая влюбленная, что ее, не обжигаясь, нельзя было держать в руках.

Человек живёт на разных уровнях – переживает высшие ценности, но может одновременно вкушать и низшие радости.

Толстой понимал обратимость пограничных ситуаций. Он знал, что небо Аустерлица распахивается только на мгновенье; что Пьер в промежутке между дулом французского ружья и царским казематом будет опять либеральным барином.

Это вытеснение страдания страданием, это безумная целеустремленность несчастных, которая объясняет (явление, плохо понятное гладкому человеку), почему люди могут жить в одиночке, на каторге, на последних ступенях нищеты, унижения, тогда как их сочеловеки в удобных коттеджах пускают себе пулю в лоб без видимых причин.

Шкловский человек, который напрашивается на биографию, - сталкиваясь с ним, постоянно испытываешь потребность его "записать".