Царь велел тебя повесить

Женщины делают уйму необъяснимых вещей, смешных и страшных одновременно, полагаю, что когда они их делают, то толком даже не знают, чего хотят: рассмешить или напугать.

Старость похожа на порванную велосипедную цепь, сказал он тогда, и дело не в том, что она наступает в самый неподходящий момент, а в том, что удалив сломанное звено, ты все ещё рискуешь не доехать до дома.

Чужую жизнь можно употреблять только в гомеопатических дозах, словно змеиный яд, наперстянку и белену.

От него несло неврастенией , будто сыростью из подвала.

Одиночество - целебная вещь, почти как экстракт болиголова.

Я скоро умру, буквально на днях, и не увижу, как уходит ваше поколение, распродав все и потеряв уважение к амулетам, поколение, не убивающее быков, способное только ждать чуда и втыкать бандерильи. Ни один из вас не доедет до Патагонии. Те, кто придут за вами, будут ещё мягче, ещё нежнее к себе, ещё проще, ещё безразличнее. Если, конечно, не начнется война. Мне жаль вас всех, мальчики. Но тех, кто придет за вами, мне жаль ещё больше. Потому что у вас были мы. А у них — только вы.

Вот чего я никогда не умел: выплёвывать угощение, торговаться на базаре, надменно поднимать бровь, ставить на место, строить козни, казаться неприступным, жалеть — особенно последнее.

Следующая остановка — остановка сердца.

...мы так много пьём и говорим о прошлом, что добрались уже до мезозоя.

Мир полон воображаемых вещей и людей, у некоторых даже за гробом хмуро идут воображаемые друзья.

"Возвращаясь в камеру, я увидел прошмыгнувшую по коридору мышь и страшно ей обрадовался. Хоть одно живое существо, которое не пытается сделать из меня дурака. Я присел на корточки, выложил из коробки кусок вонючего сыра и вспомнил, как прошлым летом две полёвки забрались в на кухне в банку с печеньем и там застряли. Утром они лежали на дне счастливые, пузатые, лоснящиеся, как маленькие чёрные будды. А печенья ни крошки не осталось".

"Краков?- Следователь вглядывался в моё лицо, меж бровей у него собралась толстая беспомощная морщина.- Это город такой?
Он выглядел так, будто я пытаюсь вытащить его мозг через нос особыми крючочками, как древнеегипетские мастера-мумификаторы".

"Водитель открыл переднюю дверь, я был его последним пассажиром, бродягой в грязном плаще, невесть зачем едущим ночью в город. Поглядев мне в лицо, он сочувственно покачал головой, поднял руку за стеклом кабины и показал мне фигу. Спрыгнув с подножки,я открыл было рот, чтобы послать его подальше, но вспомнил, что в здешних краях это не похабный кукиш, а пожелание удачи, засмеялся и показал ему такую же".

Мы стояли на площади Гедиминаса, молодые голодные черные стрижи, мы держали клюв по ветру, у нас была фляжка с черным ромом и новая, свежераспечатанная тысяча лет, которую нам вот-вот обещали сдать, словно покерную колоду.

Ненавидеть стоит лишь того, кто знает, что ты его ненавидишь.

Зато я любил свой дом, как любят женщину, с самой первой минуты. Я хотел его иметь, овладевать им, давать ему кусать меня, наваливаться на него всем телом и таскать за волосы.

Воспоминания как чужие векселя, прочла я в одном из романов, купленных на распродаже в разорившемся книжном на улице Элиешу. В горькие дни можешь ими рассчитываться, и пока тебе есть, чем платить, пока память подкидывает тебя, словно послушный батут, - ты в силе, у тебя полный рукав козырей. Есть ли у тебя воспоминания, Косточка? Если нет, то пусть у тебя будут мои, засунутые в ребристую железную коробочку с двумя красными кнопками on и off.

Бей тоска в тело белое, в сердце ретивое, в печень черную, чтоб тосковал каждый день, всякий час по полдням, по полночам и потом, чтобы сдох