Ночь после выпуска

Физик Решников и математик Иннокентий Сергеевич жили в одном доме. Они подошли к подъезду и неожиданно вспомнили:

• Э-э! Какое сегодня число?
• А ведь да! Двадцать второе июня...
• Тридцать один год...
• Пошли,- сказал Решников,- у меня есть бутылка коньяку.

• Уже светает.
• Как раз в это время...

• Ты можешь представить нынешних ребят в занесенных снегом окопах где-нибудь под Ельней?
• Или у нас под Ленинградом, где мы жрали мерзлые почки с берез?
• В каких костюмах они сегодня были, в каких галстуках!
• Учти, каждый при часах, а первые часы я купил, проработав два года учителем.
• И все-таки в счастливое время они живут.
• Неудивительно, как сказала эта Нина Семеновна, добры от природы. Должны быть добрее нас.
• Ну, сия гипотеза еще нуждается в проверке... На посошок, Иннокентий?
• Выпьем за то, чтоб они не мерзли в окопах.

Грязную улицу Жан–Поля Марата пересекала кошка, брезгливо ставя лапы на мокрую землю. И Дюшка с Левкой загляделись на нее. Кошка достигла противоположного тротуара.
— Двадцать пять секунд! — объявил Левка.
— Чего — двадцать пять? — не понял Дюшка.
— Двадцать пять секунд прошло, пока кошка через улицу переходила. Она на двадцать пять секунд стала старше, мы с тобой — старше на столько же, земля вся старше, вселенная…
Дюшка задумался, еще раз представив себе в мыслях кошку, брезгливо ступающую чистыми, вылизанными лапами по грязной земле, и неожиданно возразил:
— Нет, Левка, у кошки прошло не двадцать пять секунд.
— Я считал.
— Ты наши секунды считал, человечьи, не кошкины.
— Какая разница — наши, кошкины?
— Кошки живут на свете меньше людей. Пока она шла через улицу, у нее времени больше прошло.
— На земле одно время у всех.
— Как так одно? Мне вот тринадцать лет, а я еще молодой. Кошка в тринадцать лет старуха. Если годы для людей и для кошек разные, то и секунды разными быть должны.
Левка помолчал, хмуря брови, уходя взглядом в сторону, и рассмеялся:
— Черт знает что у тебя в голове вертится! Кошкино время! Эйнштейн со смеху бы лопнул.

Сорок лет она преподает: Гоголь родился в таком-то году, Евгений Онегин — представитель лишних людей, Катерина из «Грозы» — луч света в темном царстве. Сорок лет одни и то же готовые формулы. Вся литература — набор сухих формул, которые нельзя ни любить, ни ненавидеть. Не волнующая литература — вдумайтесь! Это такая же бессмыслица, как, скажем, не греющая печь, не светящий фонарь. Получается: сорок лет Зоя Владимировна обессмысливала литературу. Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов глаголом жгли сердца людей. По всему миру люди горят их пламенем — любят, ненавидят, страдают, восторгаются. И вот зажигающие глаголы попали в добросовестные, но, право же, холодные руки Зои Владимировны… Сорок лет! У скольких тысяч учеников за это время она отняла драгоценный огонь! Украла способность волноваться! Вы в этом видите пользу, Иван Игнатьевич?!

Преподносим неустойчивое, испаряющееся, причем в самой категорической, почти насильственной форме — знай во что бы то ни стало, отдай все время, все силы, забудь о своих интересах. Забудь то, на что ты больше всего способен. Получается: мы плодим невнимательных к себе людей. Ну, а если человек невнимателен к себе, то вряд ли он будет внимателен к другим. Сведения, которыми мы пичкаем школьника, улетучиваются, а тупая невнимательность остается. Вас это не страшит, Зоя Владимировна? Мне, признаться, не по себе.