Один день

— Почему разговоры о политике вызывают у тебя такую неприязнь? — спокойно спросила она, словно он был ребенком, устроившим истерику.

— Не неприязнь… мне просто неинтересно. — Он рылся в корзине с грязным бельем, вытаскивая смятую одежду, искал ключи в карманах брюк. — Мне неинтересна политика — вот, я наконец сказал. Неинтересна ни капли!

— Серьезно?

— Да, серьезно.

— И даже в университете была неинтересна?

— Особенно в университете! Я просто притворялся, что это не так, потому что вынужден был это делать. Помню, сидел там с вами в два часа ночи, слушал Джони Митчелл, а какой-то клоун тем временем все бубнил и бубнил что-то про апартеид и ядерное разоружение или про то, что из женщин делают сексуальные объекты… а я сидел и думал: блин, ну как же скучно, неужели нельзя поговорить… не знаю… о семье, музыке, сексе, о чем угодно… о людях, например…

— Но политика — это и есть люди!

— Эм, ты хоть понимаешь, что значит эта фраза? Какая-то бессмыслица, просто красивые слова…

— Это значит, что мы тогда много чего обсуждали!

— Неужели? А я помню только то, что в те золотые деньки многим очень нравилось выпендриваться — особенно парням, конечно, которые разглагольствовали о феминизме, чтобы поскорее забраться какой- нибудь девчонке в трусы. Они лишь твердили очевидное: Мандела — хорошо, ядерная война — плохо. Как ужасно, что кто-то там голодает…

— Всё было не так!

— И сейчас всё то же самое, только темы другие. Теперь все долдонят про глобальное потепление и про то, что Блэр продался!

— А ты не согласен, что это так?

— Согласен! Да! Мне просто хотелось бы для разнообразия услышать, чтобы кто-нибудь из моих знакомых, хоть один человек, вдруг сказал: «А знаете, Буш не такой уж дурак», или «Слава богу, что хоть кто-то нашел в себе силы противостоять этому фашистскому диктатору», или «А кстати, я просто обожаю свою новую большую машину». Потому что, даже если они окажутся неправы, нам хотя бы будет о чем поговорить! И это хоть как-то умерит самодовольство остальных, и будет хоть какое-то разнообразие среди сплошных разговоров об оружии массового уничтожения, школах и чертовых ценах на недвижимость!

— Эй, ты и сам обсуждаешь цены на недвижимость!

— Знаю! И я сам себе уже надоел! — Его крик эхом разнесся по квартире.

Я просто хочу сказать, что антивоенный протест выглядел бы куда убедительнее, если бы те же самые люди выступали против свержения существующего режима в Ираке! Они же осуждали апартеид — так почему не осудить иракский режим?

— А также иранский? И то, что происходит в Китае, России, Северной Корее и Саудовской Аравии? Нельзя устроить протест против всех!

— Почему? Ты так и делала.

— Сейчас мы не об этом говорим?

— Правда? Когда мы познакомились, ты только и делала, что бойкотировала всех подряд. Не могла даже батончик «Марс» съесть, не прочитав мне лекции про личную ответственность. Не моя вина в том, что ты успокоилась.

— Смотри, там наверху. Кажется, это лунь.

— Угу.

— Да посмотри же! Он прямо над нами.

— Неинтересно. Я сплю.

— Как тебе может быть неинтересно? Лунь — такая красивая птица.

— Я слишком молод, чтобы наблюдать за птицами.

Эмма рассмеялась:

— Ты просто дурак.

— Мало мне прогулок по полям. В следующий раз заставишь меня слушать классику?

— Я слишком крутой, чтобы наблюдать за птицами…

— Настроишь все приемники на «Классик-Эф-Эм». Потом займешься садоводством, начнешь покупать джинсы в «Маркс энд Спенсер», захочешь переехать за город. Мы будем называть друг друга «дорогой» и «дорогая». Я знаю, как это бывает, Эм. Стоит только начать, и дальше по наклонной.

Он любил Эмму Морли, по крайней мере, ему так казалось, но с каждым разом его все больше и больше бесила эта ее правильность, эта ее общественная активность, дух самодеятельного театра, дух 1988 года. Как можно быть такой… такой… серьезной? Это совершенно неуместно, особенно в такой обстановке, где все сделано для того, чтобы мужчина чувствовал себя Джеймсом Бондом. После мрачной идеологической тюрьмы середины 1980-х, после колледжа, где им внушали комплекс вины и необходимость быть озабоченными большой политикой, ему наконец-то можно расслабиться — и в самом деле, что плохого в том, чтобы выпить коктейль, закурить, пофлиртовать с красивой девушкой? А эти ее подколы — зачем она постоянно над ним издевается, напоминая про его неудачи? Он помнит их все. А все ее разговоры о том, что он «крутой», бесконечные самоуничижительные ремарки по поводу собственной толстой попы и «туфель на ортопедической шпильке». Спаси его Боже от таких «комедианток», подумал он, с их подколами и умными замечаниями, с их комплексами и ненавистью к себе. Ну почему эта женщина не может научиться изяществу, элегантности, уверенности, а постоянно ведет себя как дешевый клоун? А шик? В ней нет ни капли шика. Он приглашает ее в дорогой ресторан за свой счет, а она тут же начинает свое «мы устриц не едали». Да его просто тошнит от того, сколько тщеславия и бедняцкой гордости в ее личине «простой, но смелой девушки из рабочего класса». Ну, сколько можно гордиться тем, что отхватила бесплатный билетик, никогда не ездишь в отпуск за границу, в жизни не ела устриц?