Paradise

Когда бы память выдернуть, как жало!..
Поверь, земной пришелец, хуже нет,
Чем вспоминать о счастье в дни печали.

Чей прах лежит в полях Иосафата.
Вот Эпикур, прославивший разврат,
Учения которого гласят,
Что с телом дух погибнет без возврата.

По лицам их струилась кровь ручьями
И, с жгучими смешавшися слезами,
Немедля пожираема была
Кишащими у самых ног червями.
(вы приходите лучше к нам с детями)

Оставь надежду всяк сюда входящий, гласила надпись на воротах ада.

Наедине оставшися, рассказ
Читали мы о страсти Ланчелота.
Мы взорами встречалися, не раз,
Краснели мы порой во время чтенья,
Но лишь одно короткое мгновенье
Решило все. Прочтя, как Ланчелот
Коснулся уст возлюбленной, — и тот,
С кем более не разлучусь в печали,
Прильнул к моим трепещущим устам.
И в этот день мы больше не читали...

Судья Минос со скрежетом зубовным
Внимает там признаниям греховным,
И сколько раз он обовьется вкруг
Своим хвостом — на столько же ступеней
Спускается виновный ниже в ад.

И вот, семью стенами обнесенный,
Величественный замок нам предстал.
Вокруг него, прозрачный, как кристалл,
Вился ручей; друзьями окруженный,
Пройдя его и семеро ворот,
Я с радостью вступил на луг зеленый.

Рыдания, исполненные муки
И ярости, речей безумных звуки
И всплески рук, тяжелый топот ног —
Сливалось все, крутилось, как песок,
Вздымаемый порывом вихря диким.

«Кто б ни были входящие сюда,
Оставьте здесь надежду навсегда!»
Написаны над адскими вратами
Зловещими и черными чертами —
Виднелися те грозные слова.

Любовь земная три удела прочит,
Три выхода она себе нашла:

Один - о возвышении хлопочет,
И раскусив что слаб его сосед,
Он властвовать над тем соседом хочет.

Другой сулит немало разных бед
Сопернику, что всем на удивленье
Живет в довольстве, счастьем обогрет.

А третий жаждет мстить за оскорбление,
И для расправы он не ждет суда,
А верный выход видит в преступленье.

Опасности и скорби роковые,
Которые я испытал не раз, -
Да передаст правдивый мой рассказ.
(клянусь я всеми вами много раз)

Мы шли вперед, и молвил я: - Тогда
Умножится или уменьшится мука? -
И она сказал: - Ответ дает наука:
(пошел ты нафиг, сука)
Чем совершенней наше существо,
Тем более доступно для блаженства
И горестей. Далек от совершенства
Их жалкий род, но жаждет он его
И в помыслах своих стремится к благу.
(и "благу" тут же переделал в "брагу")

И, несмотря на наши ухищренья,
Сокровища и блеск своих щедрот,
Она то тем, то этим раздает,
Из одного в другое поколенье.
Фортуною зовет ее народ,
Пред ней земное знание - ничтожно,
Она царит и правит непреложно,
Подвластно всей той силе роковой,
Таящейся, как змеи меж травой.

Веди меня от этих зол и бед
В печальный край, описанный тобою,
И грешных скорбь я вижу пред собою, -
Оттуда же – к вратам Петра святым!

И он пошел, и я – вослед за ним.

- Теперь в церквах лишь на остроты падки
Да на ужимки; если громок смех,
То куколь пыжится, и все в порядке.

А в нем сидит птенец, тайком от всех,
Такой, что чернь, увидев, поняла бы,
Какая власть ей отпускает грех;

Все до того рассудком стали слабы,
Что люди верят всякому вранью,
И на любой посул толпа пришла бы.

Утрачена бесповоротно ими
Надежда смерть вторичную найти,
И худшее им легче бы снести.
Их след исчез подобно волнам дыма,
Отвергнуты они неумолимо
И милостью Господней, и судом,
Караемы презреньем и стыдом.
Взгляни на них и позабудь их! Мимо!

Так говорил Вергилий. Как цветы,
Поникшие в ночи от дуновенья
Холодного, но в блеске красоты
Ожившие при солнечном сиянье,
Так и во мне воскресли упованья

Спаси того, кто, убоясь преград,
В пустыне ждет, охваченный испугом,
И в ужасе готов бежать назад.
Он был моим, но не Фортуны другом.
Мне ведомо, что сбился он с пути.
Не поздно ли теперь его спасти?

О, гений мой, святое вдохновенье,
Взываю к вам из глубины души;
О, память, все, что знаешь, опиши!

Склонялся день к закату. Отдохнуть
Готовились все существа живые,
Лишь я один сбирался в трудный путь.
Опасности и скорби роковые,
Которые я испытал не раз, —
Да передаст правдивый мой рассказ.