All the Light We Cannot See

В конечном счёте оказалось, что между пустотой и наполненностью особой разницы нет.

Война, думает Этьен отрешённо, это рынок, где человеческая жизнь такой же товар, как любой другой; её обменивают на шоколад, пули, парашютный шёлк.

Жизнь любого существа—искорка в бездонной черноте. Какие тут могут быть клятвы?

Для таких людей время—худая бочка, из которой сочится вода. А на самом деле оно—сияющее озерцо у тебя в ладонях. Надо потратить силы, чтобы его сберечь, чтобы не пролить ни единой капли.

–А знаете, Этьен,–говорит мадам Манек с другого конца кухни,–что будет, если лягушку бросить в кипяток?

–Расскажите.–Она выпрыгнет. А знаете, что будет, если посадить лягушку в кастрюлю с холодной водой и медленно нагревать до кипения? Знаете? Мари-Лора ждёт. От картошки идёт пар.–Лягушка сварится,–говорит мадам Манек.

За окном, в просвете тумана, сеть окопов внезапно проступает совсем чётко, и до Вернера доходит, что всё это—схема исполинского радиоприёмника. Каждый солдат—электрон, бегущий по цепи, и точно так же не волен распоряжаться собой.

Теперь весь мир стал серым. Серые лица, серая тишина, серый страх перед очередью в булочной.

За работой мозг почти спокоен. Сила привычки.