Голодные игры

Любовь через смерть и безразличие , хотя и не такон уж безразличие . Эта книга спасла меня и я ей благодарна

“I was ill. I could have treated myself if I’d had the medicine I have now.”
That part about her being ill might be true. I’ve seen her bring back people suffering from immobilizing sadness since. Perhaps it is a sickness, but it’s one we can’t afford.

«Какая роскошь – быть наедине с собой! Кто знает, когда я испытаю ее снова.»

Я считаю его другом, но «друг» слишком слабо сказано для того, чтобы выразить, чем он стал мне в последний год. Мое сердце сжимается от тоски.

Я хочу дать им понять,что они мне не хозяева. Что я не пешка в их Играх.

Лучше не поддаваться слабости. Шагнуть в пропасть гораздо легче,чем из нее выкарабкаться.

Весенний одуванчик — символ возрождения, обещания того, что, несмотря на все потери, жизнь продолжается. Что все снова будет хорошо.

Хеймитч Эбернети, немолодой мужчина с брюшком, который как раз выходит на сцену, пошатываясь и горланя что-то невразумительное, и грузно падает на третий стул. Успел нализаться. Толпа приветствует его жидкими аплодисментами, а он вовсю старается облапить Эффи Бряк, так что той едва удается вывернуться.

В наказание за мятеж каждый из двенадцати дистриктов обязан раз в год предоставлять для участия в Играх одну девушку и одного юношу — трибутов. Двадцать четыре трибута со всех дистриктов помещают на огромную открытую арену, способную заключать в себе все что угодно от раскаленных песков до ледяных просторов. Там в течение нескольких недель они должны сражаться друг с другом не на жизнь а на смерть. Последний оставшийся в живых выигрывает.

Эффи Бряк, женщина-сопроводитель, ответственная за наш дистрикт — с розовыми волосами, в светло-зеленом костюме и жуткой белозубой улыбкой на лице.

Когда я была поменьше, то ужасно пугала маму, высказывая все, что думаю о Дистрикте-12 и о людях, которые управляют жизнью всех нас из далекого Капитолия — столицы нашей страны Панем. Постепенно я поняла, что так нельзя: можно навлечь беду. Научилась держать язык за зубами и надевать маску безразличия, чтобы нельзя было понять, о чем я думаю.

Сначала один, потом другой, а потом почти все подносят к губам три средних пальца левой руки и протягивают ее в мою сторону. Этот древний жест существует только в нашем дистрикте и используется очень редко; иногда его можно увидеть на похоронах. Он означает признательность и восхищение, им прощаются с тем, кого любят.

Я проваливаюсь в бесконечный кошмар, прерываемый минутами ещё более страшного полубодрствования. Всё самое жуткое, что случилось или ещё может случиться со мной и с теми, кто мне дорого, предстает в таких ярких образах, что невозможно не поверить в их реальность. Очнувшись от одного видения, я не успеваю подумать: наконец-то закончилось, как подступает следующее, не менее мучительное.

Огня с меня хватит. На всю жизнь.

– Да, на арене наверняка будет полно мешков с мукой, и я забросаю ими противников.

Варварство? Звучит как злая насмешка из уст того, кто ведет нас на бойню. И что значит «возвысились»? Умеем вести себя за столом?

В прошлом году я обещала Прим сделать все, чтобы победить. А теперь поклялась себе, что спасу Пита. Эта поездка – в один конец.

Я вспомнила, как кричала на неё сегодня в Доме правосудия. Но ведь я сказала, что люблю её. Может быть, одно уравновешивает другое?

"You're not leaving me alone," I say. Because if he dies, I'll never go home, not really. I'll spend the rest of my life in this arena trying to think my way out.