Мне страшно жить и страшно умереть 
Не лучше ли совсем офонареть? 

Мне с каждым шагом горше и больней — 
я оказался между двух огней 

И среди них колюч и одинок 
я сам как будто третий огонек 

как будто третий шляется с двумя 
дурными сигаретами дымя 

как будто им не тошно без тебя 
как будто ты вонючая труба 

и тех не двое по бокам, а тьма 
но я теряюсь все-таки с двумя 

два города — и каждый твой двойник 
и ты одновременно с ним возник 

И по колено города в снегах 
у вечности валяются в ногах 

Так города уходят в города, 
не оставляя за собой следа. 

Где ничего — ни правды, ни клевет, 
где мы как будто есть, как будто нет 

февр. 64 

Где пыль, трамвай и пешеход 
сознаньем слабости принижен, 
то сельский житель назовет 
Москвою, Лондоном, Парижем. 
Где из метро несется толп 
поток безлично-бесконечен, 
то не возьмет крестьянин в толк, 
ума печатью не отмечен. 
Его пугает и страшит 
многоэтажное созданье, 
и не вмещается в сознанье 
кариатид серьезный вид. 
Он мыслит: руки деве томной 
даны, чтоб милого ласкать, 
а не чтоб камень многотонный, 
изнемогая, подпирать. 
И грудь ее – чтоб целовали 
мужи и юноши, а не 
чтоб худосочные свисали, 
как камень твердые, оне. 
Спина должна хранить осанку 
для обладанья – а не чтоб 
на обнажившуюся самку 
времен наваливался гроб. 
Размысливая так игриво, 
ведет он далее лорнет 
и в изумленье: "Что за диво! 
Нет! – восклицает. – Ног-то нет!" 
Не понимая, жив иль бредит, 
иль были устрицы несвежи, 
старик домой поспешно едет 
опять плести свои мережи. 

<1964—1966>