The Here and Now

– Честно говоря, я ожидал, что они будут более осторожны.
– Просто они представить себе не могут, что кто-то из общины станет рассчитывать на помощь временно́го аборигена.

А ты, значит, гориллу видишь.

Если эти люди, хоть кто-нибудь из них, узнают про нас правду… какими бы миленькими, какими бы надежными они ни казались… они тебя уничтожат… всех нас уничтожат.

Иногда я только и слышу то, о чем мы не говорим. Думаю только о том, о чем не должна думать, и помню то, о чем должна забыть. Слышу в этом зале голоса призраков, голоса тех, кого мы потеряли в старой жизни, – они умоляют, чтобы мы помнили их. Однако мы о них никогда не вспоминаем.

Мы повинуемся нашим заповедям, как актеры сценарию, разыгрывая на огромной сцене бесконечно длинный спектакль.

Мы обязаны избегать фиксирования событий в каком бы то ни было виде: с помощью печати, фотографии или видео.

Мы старались делать вид, что все не так уж плохо.

Я пытаюсь слушать. Я всегда так делаю, но эти слова столько раз сотрясали воздух в моих ушах, что утратили ясный смысл. Превратились в некий беспорядочный коктейль из беспокойных впечатлений и тревожных мыслей и чувств.

Слова заповедей никогда не вывешиваются для всеобщего обозрения, их вообще не пишут на бумаге. У нас это запрещено.