Beloved

Все это было перечислено в афише, которую прочитали те, кто умел читать, и услышали те, кто читать не умел; и даже понимание того, что почти все это неправда, тоже нисколько не уменьшило их аппетита. Клоун у ворот оскорблял их самих и их детей («Для щенков вход свободный!»), но из-за его перепачканной едой куртки и драных штанов ему прощали все. Да и то – невелика цена за такое удовольствие! Они такого, может, больше в жизни не увидят. Два цента и оскорбление, брошенное в лицо, – не слишком дорого, чтобы посмотреть спектакль, который устраивают белые, забавляясь – и забавляя негров. Так что, хотя само по себе веселье было куда ниже среднего (именно поэтому устроители карнавала и согласились выделить четверг для цветных), все равно четыре сотни чернокожих, что пришли повеселиться, получали массу удовольствий, одно за другим.

Вдоль берега пробиралась черепашка, потом повернула и стала взбираться на сушу. За ней следовала вторая черепашка, свернувшая туда же. Словно четыре тарелки, прикрытые неподвижным горшком. Оказавшись на траве, вторая черепашка поспешила к первой и взобралась на нее. Неодолимая сила самца, упершегося ногами в плечи самки. Обнимающие друг друга шеи – она вытянула свою вперед и вверх, к нему, а он изо всех сил тянулся к ней сверху. Шлеп, шлеп, шлеп – их головы ласкали друг друга. Что могло быть трогательнее этой шеи, вытянутой как палец, с риском переломать себе все, что вне панциря, лишь бы коснуться его мордочки? Грубость их постукивающих лат, словно в насмешку не сочетающихся с плавно текущими друг другу навстречу шеями, с этой нежностью…

– Значит, ты украл этого поросенка? Верно?
– Нет, – сказал Сиксо, но из вежливости, не сводя глаз с мяса, прибавил:
– Сэр.
– И ты говоришь, что не крал его, глядя мне прямо в глаза?
– Нет, сэр. Я его не крал. Учитель улыбнулся.
– Это ты его зарезал? —Да, сэр. Я.
– А разделал его кто?
– Я, сэр.
– Кто же его сварил?
– Я, сэр.
– Прекрасно. А кто его съел?
– Я, сэр. Конечно же я.
– И ты еще будешь говорить мне, что это не воровство?
– Нет, сэр. Не воровство.
– А что же?
– Забота о вашей собственности, сэр.
– Что?
– Сиксо сеет рожь, выбирая для нее лучший участок. Сиксо возделывает и поит землю, чтобы у вас урожай был больше. Сиксо поит и кормит Сиксо, чтоб потом он мог принести вам как можно больше пользы.
Умно сказано, однако учитель все равно избил Сиксо, чтобы наглядно продемонстрировать, кому принадлежит право давать определения вещам и поступкам – уж во всяком случае, не тому, кто сам подлежит определению.

Whitepeople believed that whatever the manners, under every dark skin was a jungle. Swift unnavigable waters, swinging screaming baboons, sleeping snakes, red gums ready for their sweet white blood. In a way, he thought, they were right. The more coloredpeople spent their strength trying to convince them how gentle they were, how clever and loving, how human, the more they used themselves up to persuade whites of something Negroes believed could not be questioned, the deeper and more tangled the jungle grew inside. But it wasn't the jungle blacks brought with them to this place from the other (livable) place.
It was the jungle whitefolks planted in them. And it grew. It spread.
In, through and after life, it spread, until it invaded the whites who had made it. Touched them every one. Changed and altered them.
Made them bloody, silly, worse than even they wanted to be, so scared were they of the jungle they had made. The screaming baboon lived under their own white skin; the red gums were their own.