Beloved

– У вас тут, я вижу, гости? – прошептал он, остановившись и нахмурившись.
– Случается, – откликнулась Сэти.
– Господи ты боже мой! – Поль Ди попятился к двери. – Неужто злые духи завелись?
– Нет, это не злой дух. Скорее грустный.

– Так ты все-таки родила! (...) Неужели все сама, одна? -(Поль Ди).
– Почти что сама. Да нет, мне одна белая девушка помогла. -(Сэти).
– Ну так, благослови ее Господь, она и себе помогла.

Глазом не успеешь моргнуть, а лицо у него уже совсем другое – словно свои чувства он прятал очень близко, под кожей. Словно там, внутри, кипела лава.

– А ты хорошо выглядишь, Поль Ди.
– Черти напутали: я особенно хорошо выгляжу, когда со мной что-то неладно.

- А если начистоту, то сейчас я готов пойти куда угодно. Куда угодно – лишь бы дали пожить спокойно. -(Поль Ди).

– Тяжело умирала? Хоть бы не тяжело! (...)
– Легко. Отошла – словно пенку с молока сдули. Жить ей было куда тяжелее.

– Восемнадцать. И готов поклясться: все восемнадцать лет я куда-то шел. -(Поль Ди).

(...) она могла бы расплатиться за каждое слово (...) и резчик вырезал бы их на камне:

Возлюбленной дочери моей.

Но она уплатила – так уж договорилась – всего лишь за одно слово, самое главное.

(...), и вдруг откуда ни возьмись появляется Милый Дом, надвигается, катится прямо на нее, и вся усадьба раскидывается перед нею во всей своей бесстыдной красоте, хотя от каждого листика на тех деревьях хочется взвыть во весь голос.

И ни о чем таком не думает. Ни о том, как мужчины вошли в амбар и вволю натешились над нею, – эта картина теперь столь же безжизненна, как и ее спина, где нервные окончания утратили чувствительность, а задубевшая кожа напоминает стиральную доску.

Теперь у нее тоже остался только один ребенок: мальчиков прогнал из дому дух малышки.

– Можно переехать в другой дом, – предложила она как-то своей свекрови.
– А зачем? – спросила Бэби Сагз. – Нет в этой стране такого дома, где из каждого угла не смотрело бы горе мертвых негров.

Еще предстояло прожить долгие годы в доме, опустошенном гневом ребенка, которому перерезали горло.

Рассчитывая обрести душевный покой, она совсем позабыла о другой душе: душе ее малышки дочери. Кто бы мог подумать, что дитя способно на такую ярость?

– Маленькая, а на колдовство небось сил хватает! – сердито заметила Денвер.
– У меня тогда тоже сил хватило с избытком на любовь к ней, – откликнулась Сэти, снова все вспомнив.

(...), и малое время спустя Сэти и Денвер решили прекратить свои мучения, вызвав несносный дух на поединок. Или хотя бы на переговоры.

Так что Сэти с Денвер старались сделать для Бэби Сагз все, что могли и что позволял им дом. Вместе они вели вялую борьбу со зловредным нравом своего жилища; (...) истоки этой злобы были им известны так же хорошо, как истоки света.

Странно, думала она, как долго они не могли понять, что другого такого дома, как этот на Блустоун-роуд, и в помине нет!

Она ощущала себя как в тисках – между паскудством жизни и мстительной злобой мертвых; ей было все равно, жить ли дальше или покинуть мир живых, уйти или остаться. (...). Прошлое, как и настоящее, было непереносимо; а поскольку она знала, что смерть приносит все что угодно, кроме забвения, то отдавала остаток сил раздумьям о цветах радуги.

Оба сбежали – стоило дому совершить против каждого из них то, чего уже нельзя было вытерпеть дважды.

Серце стискалося від страху щойно ви бачили в газеті обличчя негра, бо обличчя те була там не тому, що ця людина мала здорову дитину або піднялася над юрбою. Було воно там не тому, що цю людину вбили, понівечили, впіймали, обпекли, кинули до в'язниці, виселили, побила ногами, зґвалтували або надурили, бо навряд чи це можна було вважати новинами для газети. Це мало бути щось неординарне – те, що білі вважаються цікавим, абсолютно іншим, вартим кількох хвилин скреготіння зубами та зойків.