Посольский город

I’ve been trying to present these events with a structure. I simply don’t know how everything happened. Perhaps because I didn’t pay proper attention, perhaps because it wasn’t a narrative, but for whatever reasons, it doesn’t want to be what I want to make it.

Simile spells an argument out: it’s ongoing, explicit, truth-making. You don’t need … logos, they used to call it. Judgement.

This is a true story I’m telling, but I am telling it, and that entails certain things.

...something better could have been said and better thoughts therefore thought...

Words don’t signify: they are their referents.

“They know what to do,” he said, “but not what it is they’re doing.”

Language was speech spoken by a thinker thinking thoughts...

“ ‘The human voice can apprehend itself as the sounding of the soul itself.’ ”

The sounds aren’t where the meaning lives.

Dialects comprehensible only as palimpsests of references to everything already said...

They hammered it with sometimes-guns, that violently assert the manchmal, this stuff, our everyday, against the always of the immer.

Слово должно быть правдой, чтобы стать Языком.

Конечно, мы пытались войти в их город, где улицы становились другими, а кирпичные, цементные и плазменные стены уступали место живым, из плоти и крови.
Иногда мы даже сталкивались там с ними, когда они, чётко, как крабы, перебирая ногами, шли по своим делам или даже бежали, выглядя при этом так, словно вот-вот упадут, но никогда не падали.

Да, иногда о детских рассказывают всякие ужасы, но и вовне я слышала немало неприятного о людях, которые сами растили своих детей. У нас в Послограде тоже были свои любимцы и те, кого мы боялись, те, чьих дежурств мы ждали с нетерпением, и те, чьих не очень, те, к кому мы бегали за советом, за утешением, те, у кого мы подворовывали, и так далее; но все наши дежурные родители были хорошими людьми.

Каждое слово Языка значило только то, что оно значило. В нём не было места для полисемии и двусмысленности, а заодно и для других тропов, которые делали языками другие языки. Но идея «тотности» повёрнута во все стороны: она пуста, её можно наполнить любым содержанием, превратить во всеобщий эквивалент. «Тот» всегда заключает в себе и другого, не того. Избрав путь молчания и одиночества, абсурды произвели семиотическую революцию и породили новый язык.

- ...Ты в самом деле хочешь рискнуть?
— Если мы уйдём, он всё равно узнает.
— Да. И будет видеть в тебе врага. И совершенно правильно. Не думай, что он — они — не найдут времени, чтобы попытаться нас остановить.
— Ну ладно, — сказала я. — Буду врагом.
Он улыбнулся.
— А что ещё нам остаётся, Ависа?

Снаружи кричали чайки. Они кружили над крышами, то и дело устремляясь к морю, которое сверкало в нескольких километрах отсюда, но каждый раз их отбрасывали назад скульптурные ветра и дыхание эоли [искусственная атмосфера]. Очень редко какой-нибудь одной чайке удавалось вырваться наружу, в настоящий воздух планеты, где она и умирала.

Мне нравилась его компания, с ним часто бывало весело и всегда интересно. Я проверяла его, каждый раз нанимаясь на работу туда, где надо было лететь через иммер сотни часов подряд, ничего запредельного, но всё же. Наконец однажды, поняв, что я не просто гадаю, останется он или нет, но надеюсь, что он не уйдёт, я решила, что он прошёл испытание.

Все мы хотим сами решать, что слушать, как жить, что говорить, как говорить, что иметь в виду, чему подчиняться. Мы хотим сами распоряжаться Языком.