Посольский город

До прихода людей мы не так много говорили о некоторых вещах. Мы вросли в Язык. Когда история закончилась, мы создали город и машины и дали им имена. О некоторых вещах мы почти не говорили. Нами говорил Язык. Слова, которые хотели стать городом или машинами, заставляли нас произносить их, чтобы они могли ими стать.
Когда появились люди, у них не было имен, и нам пришлось придумать новые слова, чтобы они получили свое место в мире. Но они вели себя не так, как другие вещи. Мы сказали их в Язык. Язык принял их в себя.
Мы были как охотники. Мы были как растения, которые едят свет. Люди построили свой город внутри нашего города, словно вписали в круг звезду. Они заняли свое место, как волокно внутри цветка. Мы произносили название их города, зная, что они называют его по-другому, а он сидел внутри нашего города, как орган внутри тела, как язык внутри рта.
До прихода людей мы не так много говорили, потому что мы были как та, кто много лет назад была девочкой, которой сделали больно в темноте и которая съела то, что ей дали. Мы были как она. Сами решайте, почему мы были и почему мы не были такими. Почему она такая или не такая, какая есть. Мы были такими же, как все; во времена наркотика мы покинули город и теперь говорим больше.
До прихода людей мы не говорили. Мы были как множество других вещей, мы были как все вещи на свете, мы были как те животные над Послоградом, в сторону которого я вытягиваю сейчас мое грудное крыло, и это тоже есть речь, которую вы еще научитесь понимать. Мы не говорили, мы были немы, мы лишь роняли из наших ртов камни, которые мы упоминали, мы открывали рты, и из них выпархивали птицы, которых мы хотели сказать, мы были указателями, мы были птицами, бездумно клюющими корм, мы были девочкой в темноте, и мы поняли это лишь тогда, когда перестали ими быть.
Теперь мы говорим, то есть я говорю и другие тоже. Вы еще никогда не говорили. Но будете. Вы научитесь говорить, что город – это яма и холм, мера всех вещей и хищное животное, и судно в море, и само море, в котором мы – рыбы; не человек, который плавает с ними каждую неделю, а рыбы, с которыми он плавает, мы вода, мы бассейн. Я люблю вас, вы освещаете мою жизнь, согреваете ее, вы мое солнце.
Вы еще не умеете говорить.

Вначале был Язык, в котором значение каждого слова было изоморфно фрагменту реальности: это не мысль выражала себя, а мир проговаривал себя посредством ариекаев. Язык всегда был в этой ситуации лишним: важен был только мир. Теперь ариекаи учились говорить, а заодно и думать, и это причиняло им страдания (...) Теперь все сказанное было не-таким-как-оно-есть. Сейчас они произносили не сами предметы или события, но свои мысли о них, их обозначения; слова лишились своей привычной одномерности; знаки, указывая на предмет, рвали его на части. Для этого и нужна была ложь. Последовательность утверждений-отрицаний закручивалась в спираль неоднозначной природы слова, и ариекаи становились сами собой.