Цитаты из книги To the River

Мне стало смешно при мысли о целом городе людей, спешащих на работу, едущих на машинах или идущих по улицам, по их лицам сразу не догадаться, что в голову каждого встроен волшебный фонарь, проецирующий картинки. Порой мне любопытно, мыслят ли животные яркими цветными образами, выстраивающимися в киноленты? Животные не проигрывают в уме разговоры и не перегружают себя цифрами, но, возможно, они мысленно переживают прошлое и думают об ушедших? Поразительно, до чего одинок человек, хотя он может прикасаться к своим соплеменникам, разговаривать, смотреть на них. Но театр образов прячется у него в мозгу: никто, кроме него, никогда не увидит спектакля, и на земле нет медиума, способного точно определить яркость прожекторов или темп действия.

Для необузданного мальчишки Тома главная радость — бегать по лесам, и школа, куда его отсылают родители, калечит его психику. В «его» сказке речь идёт о мальчике, у которого украли тень, и он переносится в волшебную страну, чтобы вернуть ее назад. Когда мать позднее переделывает эту историю в популярную пьесу, он чувствует себя абсолютно опустошенным и отправляется в долгое безумное странствие из Лондона в Кент, добирается до морского побережья в Дангенессе, дожидается, когда солнце садится, а затем идёт навстречу волнам. «Он почувствовал, — пишет Байетт в своем местами тревожном, тревожащем повествовании, — что „сад Англии” на самом деле — в Зазеркалье, шагнул туда и решительно отказался возвращаться. Он не хотел взрослеть».

Трагедия Кеннета Грэма и его одержимость детством воплотились в его слабовидящем сыне, которого он с первых же дней метко прозвал Мышонком. Если Кеннет эмоционально так никогда и не повзрослел, то Мышонок отринет взрослость как нечто презренное; историю его жизни можно счесть одним из самых горестных примеров в истории литературы, когда реальные дети вдохновляли писателей либо как-то иначе попали на страницы классических сочинений — от Кристофера Робина до Алисы Лидделл и Потерянных мальчиков Дж. М. Барри.

Роман был написан на пороге великого сдвига в мире, неисчислимых перемен, последовавших сразу после Второй Мировой войны. Вулф предчувствовала это перемены, однако до них не дожила. Грядущий конфликт выдавал себя лишь отдельными сполохами, однако его угроза ощущается необычайно сильно. Порой тон писательницы граничит с отчаянием, но в «Между актов» много игры, и роман не лишен надежды. Он завершается ночью, вневременной темнотой фантомов Люси. Ясно, что грубая сила вот-вот вступит в свои права, но любовь никуда не денется, на это указывает весь опыт наблюдений в мире, существовавшем задолго до того, как человек вышел на сцену и заговорил.

Из меланхолии меня вывели два травника. Они стояли в шести метрах друг от друга и кричали, их клювы тряслись, когда из них вылетало пронзительное «пью-пью». Должно быть, я их спугнула, поскольку оба одновременно вспорхнули, под крыльями мышиного цвета мелькнула белая подпушка. За ними вдали показались ньюхейвенские журавли, их силуэты отпечатывались на небе, которое смахивало на гигантскую макрель: четко прорисовывались рыбьи ребра, солнце терялось в области желудка, хвост нависал над деревней Тарринг-Невилл, а голова — над холмами Телскомб-Тай.

...От обилия трав у меня кружилась голова. Идя вверх, я перебирала: подорожник, репейник, двухцветковая недотрога, лапчатка, зловещий сладко-горький паслен с вывернутыми наружу бледно-лиловыми лепестками и желтыми тычинками, сросшимися в трубочку. Небо над склоном колонизировали жаворонки, они веером вспархивали ввысь, их звонкие голоса звучали как монастырские хоры из сотен монахов, считается, что они раз в час сменяют друг друга, дабы ежеминутно славить Господа.

Память причудлива. Порой во время плавания я чувствую, как от меня отступают все мысли, все желания: я блаженствую, как морская звезда, сердце бьется в такт колебаниям воды, ощущения притуплены, лишь глаза различают пульсирующий свет, пронзающий пространство. Точно я никогда не рождалась. Не уверена даже, знаю ли я свое имя. А случается ровно наоборот. Временами, когда я погружаюсь в реку или белесое море, прошлое накрывает меня, точно волной. Вода словно ослабляет затворы, растворяет то, что зачерствело, придавливает, будто свинцовой гирей, просачивается в кровь. Настоящее стирается, но то, что видят глаза, слышат уши, нельзя передать словами.