Жизнь Рембо

Великий представитель французской литературы, казалось, обладал своего рода природным камуфляжем. Согласно Леопольдо Траверси, он [Рембо] был настолько «необщительным», что «оставался незамеченным среди тюков со шкурами и корзин с кофе».

«За своей отталкивающей маской ужасной суровости, ты скрываешь солнечный нрав, который многие сочли бы веской причиной позавидовать тебе!». -(Альфред Ильг, швейцарский инженер, позже друг Рембо).

Его заметки о новом маршруте в Шоа были опубликованы Географическими обществами Великобритании, Франции, Германии, Австрии и Италии, он не показывал никаких признаков, что пытается извлечь выгоду из славы исследователя.

...Но Африка была полна людей, таких как Генри Мортон Стэнли, который «отправился на свои подвиги с совершенно недостаточными средствами»: «Он видел в этом почти героическое пренебрежение к жизни, которая, как правило, заканчивается бесполезной жертвой».

В отличие от своих европейских коллег Рембо никогда не возвращался в старую добрую Европу для лечения покоем. Харар был единственным местом, к которому он испытывал ностальгию. Только там он мог насладиться своей безвестностью.

Кто-то рождается поэтом, а умирает бизнесменом. -(Румынская пословица).

По-своему Rapport sur l’Ogadine [Отчёт об Огадене] – это праздник для географа: он [Рембо] детализировал реки, племена, базары и торговые пути, флору и фауну, общий климат и топографию Огадена. Около двух третей отчета посвящены этнографической информации, большая часть из которой совершенно новая: о некоторых племенах, упомянутых Рембо, никогда не слышали, не говоря уже о том, что не видели.

Для Рембо, как и для Бальзака, именно революция разрушила сельскую местность. Будущее – будущее Рембо – было сейчас за имперским капитализмом.

...Рембо оставил после себя объем произведений, которые в один прекрасный день откроют исследователям поэзии новые области мышления.

Я не знаю ни одного препятствия, которое превосходит мощь человеческого разума, кроме правды. -(Граф Лотреамон, песнь II).

Доки крупных городов были особыми зонами, где не доминировала ни одна национальность и где цивилизация начинала растворяться в море. Этот образ уже прослеживается в произведениях Рембо: от уличных сетей стиха до космополитического хаоса «Озарений».

Мадам Рембо, по-видимому, смогли убедить. Считается, что она спасла один из шедевров мировой литературы [«Одно лето в аду»] от забвения, оплатив его печать.

«Одно лето в аду»... не имеет прецедентов. Даже «постцеденты» трудно найти. За пятьдесят лет до «Улисса» и The Waste Land («Бесплодных земель») 18-летний Рембо изобрел лингвистический мир, который можно счастливо исследовать годами как помойку цивилизации.

Если абсолютная истина недосягаема, ясное понимание неправды, по крайней мере, это преимущество.

«Какой артист умирает!» -
[ПРИМЕЧ. Согласно Светонию эти слова перед смертью повторял император Нерон...]

Рембо определенно был свидетелем многих политических дискуссий [в Лондоне] и несколько раз видел Карла Маркса. Некоторые отрывки из «Озарений» могут быть истолкованы как поэтические иллюстрации к Das Kapital («Капиталу»)...

Как социальная критика «Озарения» [Рембо] скорее Олдос Хаксли, чем Джордж Оруэлл, скорее доки Тэтчер, чем трущобы Диккенса.

Пересечь Ла-Манш значило углубиться на пятьдесят лет в будущее, обнаружил Жюль Верн в 1859 году.

«Я должен был путешествовать, чтобы развеять чары, нависшие над моими мозгами. Над морем, которое так я любил, – словно ему полагалось смыть с меня грязь, – я видел в небе утешительный крест. Я проклят был радугой. Счастье было моим угрызением совести, роком, червем: всегда моя жизнь будет слишком безмерной, чтобы посвятить ее красоте и силе». -(Рембо. Озарения, Одно лето в аду).

Если Бельгия была оргией, Англия будет лечебным рассветом.