Алчность- вот единственная правда, основа основ, и прав тот, кто в этом честно признаётся. Это новая искренность.

Талантливых людей все любят.< Их существование словно оправдывает нашу ничем не примечательную жизнь. Можно утешаться тем, что мы такими родились.

Издатель, который говорит, что занимается книгами, всё равно что винодел, который "занимается бутылками".

Не так важно, чем торгуешь, как то, насколько это ценится

Перивинкл точно прожектор высвечивает все чужие недостатки. Заставляет всерьёз задуматься о том, какое ты производишь впечатление. Например, Сэмюэл всегда в кафе берёт капучино. При Перивинкле же заказал зеленый чай. Потому что капучино показался ему слишком пошлым, и он решил, что зелёный чай поднимет его в глазах издателя.
А Перивинко взял капучино.

Идиотизм, пустая болтовня, которая не имеет никакого отношения к реальной жизни: вот что она думала про университетские предметы.

Все-таки универ – полная фигня, потому что приходится учить всякую чепуху, которая тебе сроду не понадобится.

Мы не производим чипсы. Мы их переосмысляем.

Никогда прежде он не испытывал подобного ощущения. Что если мама тоже вдруг поняла, до чего это просто? Взять и уйти. Что удерживает людей на привычных орбитах? Ничего: он впервые это осознал. Ничто нигде никого не держит, и можно в любую минуту взять и исчезнуть.

Мальчишки смущались, не спали ночей, бесились: что если Берг сказал правду и действительно трахает старшеклассницу? Какие еще тогда нужны доказательства, что мир несправедлив и Бога нет! А если Бог есть, то ненавидит их, потому что никто в школе не заслуживал секса меньше, чем долбаный Энди Берг.

Он смирился с этим противоречием, с этой насмешкой судьбы: он платил за аппарат, который учил его, как правильно питаться, и из-за этого у него не было денег на правильное питание, к тому же за все это он расплатился кредитной картой, и долги по ней скопились астрономические, так что возможность когда-либо с ними рассчитаться медленно уплывала, точно дрейфующий континент.

Когда Сэмюэл в детстве читал книги из серии «Выбери приключение», обязательно закладывал страницу, на которой нужно было сделать какой-нибудь трудный выбор, чтобы, если история закончится плохо, вернуться и все переиграть.

Вот бы так можно было и в жизни.

Сегодня любовь, завтра кровь.

— Война официально завершилась, — говорил Гинзберг. — Повторяйте это, пока слова не потеряют смысл, не станут плотью, энергией, которая исходит от вас, потому что, когда мы в мантре произносим имя бога, мы тем самым его порождаем. Это важно помнить, — он поднимал палец. — Когда вы говорите «Шива», вы не призываете Шиву, вы создаете Шиву, который творит и бережет, уничтожает и укрывает, так что война официально завершилась.

Удивительно, как быстро необычное становится обыденным.

Запах давит, словно он тяжелее воздуха. Как будто моральное разложение целого мира обрело размер и форму здесь.

Фэй же думает, что порой кризис – вовсе не кризис, а лишь начало чего-то нового. Если все эти перипетии чему и научили ее, так это тому, что, если начинается что-то действительно новое, обязательно кажется, будто наступил кризис. Потому что любые настоящие перемены сперва обязательно пугают.

Если тебе не страшно, значит, ничего толком не меняется.

То, что вы называете “злоупотребление положением”, я называю “синергией”.

Полицейские и демонстранты, консерваторы и либералы нужны друг другу, они друг друга создают: и тем, и другим необходим оппонент, которого можно было бы обвинить во всех смертных грехах. Чтобы почувствовать себя частью какой-то группы, нужно придумать другую группу и возненавидеть ее.

Ведь теми, кто решил во что бы то ни стало прославиться, движет еще и желание доказать что-то тем, кто их сильно обидел, разве не так?

Порой страшнее не боль, а неизвестность.