Дверь

Знак доверия страны, которое нельзя не оправдать. Ведь я – писательница, не может у меня быть личной жизни, как у актера, обязанного играть, что бы у него дома ни случилось.

Вам забывать лучше б научиться, память у вас и без того как смола, намертво все влипает. И все потом припоминаете всем. Даже мне. И хоть бы накричали, а то с улыбкой. Мстительный вы человек, первый раз встречаю такого. С ножом словно ходите, только и поджидаете, чтобы всадить. Не царапаетесь, если проняло, а – р-раз! – и с маху в спину.

...оплакивать Иисуса только причастные к физическому труду имеют право.

В студенческие годы меня отталкивал Шопенгауэр . Но позже пришлось принять, по крайней мере, то его положение, что любая привязанность делает нас уязвимыми: чем больше людей приближаешь к себе, тем становишься ранимей.

Это конец не мгновенный, когда убивает толпа, это медленная смерть.

Писание не терпит отлагательства, не дает поблажки; каждый перерыв мстит за себя: уже не удается подхватить и продолжить фразу в начатом направлении; найденная интонация теряется, хромает, и все равновесие нарушается.

Просто все происшедшее утомило: бодрость прибавляет сил, уныние их отнимает.

...врачей она не выносила, всех их поголовно считая невеждами и недоумками. В лекарства и прививки тоже не верила, утверждая, что слухи о бешеных лисах да кошках распускаются – и всякие там уколы и инъекции делаются – единственно ради наживы, чтобы содрать побольше.

И мной овладело то острое разочарование, которое охватывает, когда являешься с радостным или роковым известием и натыкаешься на абсолютное безразличие. Вот когда, наверное, у нашего предка-неандертальца впервые комок подкатил к горлу: когда он, притащив убитого зубра, обнаружил, что не с кем поделиться этим триумфом: ни раны свои, ни добычу некому показать.

«А кто, спрашивается, не одинок? Даже вдвоём все равно одинок, разве что ещё не догадался.»