Цитаты из книги Tony and Susan

Неуютное ощущение вранья. Оно заражало тогда и по-прежнему заражает даже скромнейшие её начинания - её письма, её рождественские открытки, которые врут независимо от того, что в них говорится или не говорится.

Он сказал: меня предадут забвению. Никто никогда не узнает, как я видел и думал. Она сказала: я уже предана забвению. Моих видений и мыслей тоже никто не знает. Он сказал: ты не писатель. Для тебя это не так важно.

От чтения и от жизни у неё ощущение прибитости. Она думает: всегда ли она борется с книгой, прежде чем сдаться ей?

Нет ничего, звери, что было труднее сотворить или невозможнее заместить, чем непрожитые ими троими годы. Ни ваши машины, ни ваши елдаки, ни ваши гадкие подружки, ни ваши собственные крысиные душонки.

Чтение гонит её по морю, как пловчиху. Детища дневных мыслей Сьюзен, животные сухопутные и воздухоплавающие, погружаются в него, обратившись дельфинами, подводными лодками, рыбами. Что-то покусывает её, пока она плывет, - маленькая зубастая акула. Ей надо вытянуть это наверх, тогда она увидит. Тони Гастингс скорбит, а оно кусается.

Секс, не любовь.

Лишь выйдя с Биллом Ферманном на улицу под начинавший падать снег, он вспомнил, что понес утрату. На три часа он об этом забыл. И возвращавшиеся воспоминания, разбуженные пустым домом и снегом, не потрясли его, как раньше. Это теперь повторялось часто.

Дом был пустым резервуаром, наполненным скорбью.

Она сказала: тебе надо перестать писать о себе, никому не интересно, как тонко ты чувствуешь. Он ответил: все всегда пишут исключительно о себе. Она сказала: тебе надо знать литературу, писать, держа в голове литературу и жизнь.

Она всегда знала, что Эдварду, несмотря на его поджатые губы, по душе жестокость. В его сдержанности, в его нарочитой кротости, в его тайно озлобленном миролюбии - жестокость.

Человек отвел простыни, открыв головы. Это были или восковые бюсты серо-зеленого цвета, или его любимые. Лора изображена с иронической злой улыбкой, а Хелен - с надутой гримасой, которая могла бы быть шутливой, но не была. Никаких сомнений.

То, что ищешь, никогда не находится, когда ищешь, а если находится, то это называют чудом.

Впрочем, сам-то он вполне понимал, ведь это сучилось с ним. Сделать так, чтобы хоть кто-нибудь ещё понял - вот что будет трудно.

Когда вас грабят на улице, мудрость заключается в том, чтобы не сопротивляться, отдать бумажник, не ерепениться под дулом пистолета. Тони Гастингс размышлял над обратной мудростью: когда непротивление становится самоубийством и терпимость - попустительством? Где в событиях ближайшего прошлого был миг, когда он мог овладеть преимуществом, и может ли этот миг ещё настать?

Он знал, что экзотическая ночь сменится жутким днем и он намучается, борясь с неурочным сном и восстанавливая привычный режим, но он был ковбой в отпуске, и момент располагал к безответственности.

И он тоже опасен - он разгрузил свой разум, сбросил бомбу, которую в себе носил.

Рукопись противится ей,или она противится рукописи, не начинает читать, боясь, что книга заставит её забыть опасность, в чем бы она ни состояла.

Авиакатастрофа? Но авиакатастроф не бывает. Съезд хирургов ничем не грозит.

Читает она, чтобы отвлечься от себя.

На душе у Сьюзен беспокойно - прихватит и отпустит, разобраться не получается. Когда она не беспокоится, ее беспокоит, что она может забыть, о чем беспокоится. А когда знает, о чем беспокоится - понял ли Арнольд, что она хотела сказать, или что хотел сказать он, когда сказал, что хотел сказать этим утром, - даже тогда она чувствует, что дело в чем-то другом, более важном.