Цитаты из книги Tony and Susan

Сьюзен предвидит момент, когда для всего, что должно произойти, не останется места. Она предчувствует разочарование от того, что все кончится, - оно уже ждет её внутри этой стопки.

Неотъемлемое от письма мошенничество разлагает и память.

Наличие другого человека - вот в в чем штука. Другой человек, читатель, портит то, что она пишет. Предрассудки, вкус, сама инаковость этого читателя указывают, что ей говорить, как голливудский режиссер или маркетолог.

Отголоски воспоминаний о нем долетают из забытья, как будто эти воспоминания - сон, они мелькают, как скачут по деревьям птицы. Они слишком быстро налетают, слишком быстро упархивают. Чтобы они остались, она должна разметить их, как размечает свои сны. Для них это тоже смертельно. Её мертвые воспоминания об Эдварде были помещены в сброшюрованные тома много лет назад, а новый, живой Эдвард парит на свободе и не дает себя поймать.

Она кладет рукопись в папку, и даже это кажется насилием - как опускать в землю гробы: образы выходят из книги в дом.

Книги всегда поначалу ей сопротивляются, потому что требуют так много времени. Они могут похоронить её мысли, иной раз навсегда. Она может дочитать другим человеком.

Неудачный хороший конец всё испортит, но вообразить, каким может быть удачный, трудный.

заря, как фотограф, запечатлела его ночной кошмар и сделала его явью.

Его дочь подростком покончила с собой, а сын уехал из города и не возвращался уже шесть лет. Сюда он в прежние времена приезжал на лето. - Мне он сказал, что у него один ребенок, - сказал Тони - Он всем так говорит

"Говори начистоту", - сказал он, и она попыталась говорить начистоту. объяснить, что ее раздражало. Это было ошибкой. "Необязательно говорить настолько начистоту", - сказал он

Слова, не предназначенные для речи,- это грёзы.

Забывание идет по следу прочитанного, как птицы, склевывающие крошки за Гензелем и Гретель. Весь путь скрыт бурьяном.

во второй свой брак она вступила с мыслью исправить ошибки первого

Он сказал: меня предадут забвению. Никто никогда не узнает, как я видел и думал. Она сказала: а я уже предана забвению. Моих видений и мыслей тоже никто не знает. Он сказал: ты не писатель. Для тебя это не так важно.

Ранним вечером в своем доме он поискал свою душу и увидел только белое безразличие под рассчитанными демонстрациями скорби, а когда они надоедали, то раздражения и гнева. Он признавал данные ему скорбью привилегии. Того же, что он всех одурачил, никто не знал. Он был искусственный человек, сфабрикованный из жестов.

Счастье неосязаемо, место делает его зримым.

...его ум привык осмыслять самое страшное, крайности. Его жизнь была вереницей неслучающихся катастроф.

What she remembers now is not so much happiness as places where happiness occurred. Happiness was intangible, place made it visible.