История Франции

Франция могла бы обрести заурядное счастье в настоящем, не лишенной некоторой привлекательности, но она предпочитала грезить о прошлом или мечтать о будущем». Она прислушивалась к истории или к поэтам».

«Мазарини проявил так же мало щепетильности, как и его соперники: он организовал возмущение в Каталонии, в Португалии, в Неаполе и не испытывал никаких колебаний, вступая ради победы над Испанией в союз с цареубийцей – протестантской Англией Кромвеля. Он ничего не изобрел сам, он просто следовал традиции Ришелье: никакой религии ни в стратегии, ни в дипломатии».

Как всякий ученик чародея, пожалел, что инициировал процесс, остановить который был уже не в силах

Отец Жозев
«Такими вещами нужно пользоваться как ядами, малое количество которых становится противоядием, а чрезмерное – убивает.
Чрезмерным оказалось бы протестантская империя, если бы она заменила империю католическую».

проницательный ум Ришелье шел дальше внешней видимости. Австрия утверждала, что борется за веру, но на самом деле она боролась только за Австрию. Если бы дом Габсбургов одержал над немецкими князьями победу над немецкими князьями, если бы он стал доминировать над Германией, Богемией, Нидерландами, Испанией и Италией, тогда он владел бы всей Европой и с независимостью Франции было бы покончено.

«Покарать королев и Месье за участие в заговоре было затруднительно, но зато статисты заплатили сполна и за себя, и за главных героев. (Шале, Монмораси, Сен-Мар лишились своих славных голов)».

«У Ришелье не было широких замыслов или планов, у него был только метод.
«В политике – говорил он (Ришелье), - гораздо лучше руководствоваться необходимостью дел, чем заранее предустановленными решениями», что представляется высшей мудростью любого деятельного человека».

Генрих 4 французский
«Всем хотелось бы, чтобы я привязал на лук своих дел тетиву их страстей».
(Моруа) Но роль государя заключается не в том, чтобы разжигать страсти приверженцев. Генрих постоянно призывал всех французов к объединению:
«Все мы французы и сограждане одного отечества; и нам следует примириться нам следует примириться на основе здравого смысла и доброты, а не на основе нетерпимости и жестокости, которые только будоражат людей».

«Фанатизм узаконивает убийство, бандитизм оправдывается верой. Все утверждают, что подчиняются только требованиям своей веры, а на самом деле – своим прихотям».
«Вот такими действиями народ приучал себя к непочтительности по отношению к магистрату».Как только партия подменяет собой государство, а чувство мети – законы, так сразу погибает цивилизация».

«Умные люди всегда склонны верить, что все человечество им подобно, в чем и выражается недостаток их ума. Обмануть их ожидания берет на себя сама жизнь».

Канцлер Мишель де Лопиталь в 1560 году:
«Мягкость может сделать больше, чем строгость… Отбросим все эти дьявольские слова, названия партий, группировок и бунтовщиков: лютеране, гугеноты, паписты: не будем забывать, что мы христиане!».

Хлодвиг
«Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности».
Он говорил так из хитрости, чтобы проверить, не остался ли еще кто-нибудь,
Кого следовало убить».

«Кто любил его? Маршалы? Они не были рыцарями круглого стола, а скорее заговорщиками. Ни один генерал не любит другого, если тот велик, пусть даже это Наполеон».

«Как бы ни был велик гений Наполеона, он не мог создать из ничего ни кораблей, ни адмиралов».

«Коалиция ставила целью принудить Францию вернуться к прежним границам. Но сказать это открыто никто не осмеливался. Европа уже усвоила, какова бывает реакция французов, если затронуть их национальную честь. Все ограничились осторожными разговорами о вызывающих беспокойство честолюбивых устремлениях императора и о необходимости положить конец его завоеваниям».

Префектам Наполеон заявлял:
«Принимайте каждого француза, к какой бы партии он ни принадлежал. Объединяйте все сердца единым чувством любви к отечеству. Судите людей не ничтожным и легковесным партийным обвинениям, а по полученным сведениям об их порядочности и способностях».

«Современникам день 18 брюмера не показался днем наступления на их свободы: в последние годы этих свобод осталось так мало. Для парижан не было никакой разницы, называется ли правительство Директорией или Консульством».