Слепой убийца

Не волнуйся, дорогая, отвечает он. А то похудеешь, и твои прелестные сиськи и задик сойдут на нет. И кому ты будешь нужна?
Она подносит руку к щеке, словно её ударили. Я не хочу, чтобы ты так говорил.
Я знаю, отвечает он. Девушки в таких плащах обычно этого не хотят.

Я съела только полгамбургера. Целый не осилила. Уолтер доел остальное – сунул разом в рот, словно по почте отправил.

На парковых скамейках и в заброшенных складах находили замерзших бродяг, жестких, словно манекены с витрины, рекламирующей нищету.

Такая любовь – своего рода талисман, только тяжелый; и если таскать его с собой, он на железной цепи будет оттягивать шею.

То был первый, но отнюдь не последний случай, когда мужчина ждал от меня больше, чем я могла дать.

Его либо боготворишь, либо ненавидишь. Умеренных эмоций он не вызывал.

Мысль о том, что когда нибудь наш голос перегоревшим радиоприемником замолкнет навсегда, невыносима.

Меня обволакивает запах сырой земли и свежей поросли, влажный, неуловимый с кисловатой примесью аромата коры. Так пахнет юность; так пахнет печаль.

А что сказать о тех, кто оставляет путеводные нити, чтобы мы в них путались? Что ими движет? Самовлюбленность? Жалость? Месть? Простое стремление существовать, вроде нацарапанных на стене туалета инициалов? Сочетание присутствия и анонимности – исповедь без наказания, истина без последствий, – в этом есть своя прелесть. Так или иначе, смыть с пальцев кровь…

Она со мной поговорит.
Так и случилось, хотя она, как и все мертвые, имеет привычку повторяться. Они говорят все, что и при жизни, редко что то новенькое.

Зачем сознание проделывает такие штуки? Набрасывается, запускает когти, рвет.

Фразу – Что во мне такого? легко переделать в другую – Что во мне такого плохого?

Все это оскорбительно. Трясущиеся колени, артрозные суставы, варикозные вены, все эти немощи и унижения – все это не наше – мы этого не хотели и не требовали. В мыслях мы остаемся совершенствами – собою в лучшую пору и в лучшем свете: никогда не застреваем, вылезая из автомобиля – одна нога на улице, другая в салоне; не ковыряем в зубах; не сутулимся; не почесываем нос или зад.

Мама умерла. Прежнего не вернешь. Мне сказали сжать волю в кулак. Кто сказал? Конечно, Рини, или, может, отец. Странно, никогда не говорят о пальцах – их грызешь, заменяя одну боль другой.

Но Ты – персонаж ненадежный. Все мои знакомые Ты вечно подводили. Они удирают из города, предают или мрут, как мухи, – и куда тебе деваться?

Наверное, не стоило сюда возвращаться. Но тогда я просто не знала, куда деваться. Как говорила Рини, уж лучше знакомый дьявол.

Мы с сердцем вяло соревнуемся. Я намерена прийти первой. Только куда? К концу или к Концу? Туда или сюда. В общем, пункт назначения – и то, и другое.

Тому, кто я есть на самом деле, не важно, кто я в обычном смысле. В конце концов, что такое род и все прочее? Оправдание снобизму или другим недостаткам. А у меня таких искушений нет, вот и все. Без всяких ниточек. Ничто не стесняет.

Она говорила с акцентом, но была своя. У них одна национальность – молодость. А вот я теперь чужая.

На свете много хорошеньких задумчивых девушек, тысячи, они рождаются на свет ежеминутно. И, по большей части, с ними ничего особенного не происходит. То да се – и они уже состарились.