Interview with the Vampire: Claudia's Story

Вы чувствуете насколько я одинок и как страдаю от того, что фактически выброшен из жизни. Как горько мне осознавать, что я есть не что иное, как зло, что я не заслуживаю любви и в то же время так в ней нуждаюсь. Но всё это не может меня остановить. У меня достаточно сил, чтобы вынести всё это. Как вы сами сказали, я очень хорошо умею быть тем, кто я есть на самом деле. Время от времени я очень страдаю, только и всего.

Да, я люблю его, но <...> все очень просто: он мне больше не нужен.

Любовь и ненависть неразделимы.

Все они устремлялись к Смерти, но она ускользала от них, уворачиваясь с томными жестами непреодолимого отвращения.

Страх опасен.

Меня мучил не сам страх, а воспоминания о нем.

- Вы хотите сказать, что он потерял все очарование, когда дистанция между вами сократилась?

• Именно так.

"... Моё собственное стремление к разрушению и желание быть проклятым вели меня по.. пути. Именно они помогли Лестату осуществить задуманное".
" Новая, прекрасная жизнь.. Что означает смерть для того, кому суждено дожить до конца света?.. Я пожил в двух столетиях. Видел, как новое поколение создает новые прекрасные иллюзии, а следующее из безжалостно развенчивает. Я сам давно перестал строить воздушные замки и жил сегодняшним днем, вечно юный и вечно древний".

Я думал о бесконечных возможностях, простирающихся передо мной в пространстве и времени. И тогда решил, что буду принимать всё с нежностью и благоговением, черпая из каждой новой встречи то лучшее, что поможет мне двигаться дальше.

Всё, что видел и слышал, было мне безумно интересно, всё трогало мою душу - даже шуршание карт, которые глянцевыми рядами ложились на полированное дерево стола.

Я хотел забыть Лестата, но думал о нем постоянно, словно бессонные ночи были специально созданы для того. Иногда я так явственно чувствовал присутствие Лестата, будто он только что вышел из комнаты и звук его голоса ещё не утих. Так или иначе, это нарушало мой покой: против своей воли я представлял его лицо.

Против воли я повернул назад. Клодия плакала так горько, так безысходно, словно не надеялась, что кто-нибудь ее услышит. Я вошел в комнату. Она лежала на кровати, где я обычно сидел с книгой. Она свернулась в клубочек, все ее тело содрогалось от рыданий. Сердце у меня разрывалось.

Боль на мгновение оставила меня. Я закрыл глаза и слушал легкое пение ветерка и тихий плеск воды. Мне удалось забыть... ненадолго. Я знал, что это скоро кончится, что покой, словно птица, выскользнет из рук и улетит прочь, а я в отчаянии брошусь следом, тщетно пытаясь обрести его вновь, более одинокий, чем любое из существ, сотворенных Богом.

Бремя прошлого навалилось на него неподъёмной тяжестью, а настоящее не могло дать ему облегчения.

Как и все сильные люди, она страдала от одиночества и несмотря ни на что оставалась чужой для общества, как язычник среди христиан. Вот почему хрупкое равновесие в ее душе легко было нарушить. Ей стоило только начать сомневаться в правильности своего выбора.

Я вдруг понял, что судорожно шарю в воздухе руками и не могу, не могу её найти, как в кошмарном сне, когда двери не открываются, не задвигается ящик комода, а ты снова и снова бессмысленно бьёшься головой об стену и не можешь понять, почему ничего не получается, почему шаль, наброшенная на спинку стула, рождает в тебе смертельный ужас...

– Но вы все же убили кого-то в ту ночь? – спросил он.
– Да, как и во все другие ночи.

Знание – это не смерть.

вряд ли стоит объяснять, что в одном мизинце у меня больше здравого смысла, чем у тебя в голове. Так что смотри сам.

Все, что мне нужно, – это покой и жизненное пространство. Только это и держит меня здесь. Я принимаю скипетр, но не для того, чтобы управлять, а чтобы стоять в стороне».