Interview with the Vampire: Claudia's Story

«Бездействие – вот настоящее зло, вот причина всех моих несчастий. Моя слабость, нежелание отвергнуть глупую, извращенную мораль и непомерное тщеславие! Именно из-за этого я и стал вампиром, хотя понимал, что это неправильно. Из-за своей слабости я позволил сделать вампиром и Клодию и тоже знал, что это плохо. Стоял и смотрел, как она убивает Лестата, и чувствовал, что тем самым она делает шаг навстречу собственной гибели, но даже палец о палец не ударил, чтобы помешать ей. А Мадлен? Мадлен! Что я с ней сделал? Ведь и тогда знал, что этого нельзя допустить! И теперь с меня довольно! Не желаю больше быть жалким, никчемным существом, вопреки своей воле прядущим нити зла, пока они не совьются в огромную прочную сеть и я сам, жертва собственной глупости, не окажусь в ее плену! Я знаю, что надо делать, и хочу предупредить тебя. Предупредить, потому что ты спас мне жизнь сегодня, вытащил меня из могилы; не возвращайся в свою келью и не приближайся к Театру вампиров!»

«И вот из тумана навстречу мне вынырнул человек. Казалось, он медленно бредет по какому-то фантастическому ландшафту, так глуха и пустынна была ночь. Огни Парижа едва мерцали в непроглядном тумане, я стоял на холме в неведомой стране, в неведомом мире. Пьяный прохожий слепо двигался мне навстречу, в объятия самой смерти. Приблизившись, он вытянул вперед руку, дрожащие пальцы нащупали мое лицо.
Я был голоден, но не безумно, и мог бы сказать ему: «Проходи». С моих губ уже готово было сорваться Арманово слово-талисман, но дерзкая, пьяная рука прохожего обвилась вокруг меня. Он смотрел с восторгом и мольбой, просил пойти к нему домой, потому что он должен написать мой портрет, прямо сейчас; говорил, что там тепло… И я уступил. Я с наслаждением вдыхал резкий приятный запах масляных красок, их пятна пестрели на его свободной блузе. Мы шли куда-то по Монмартру, и я прошептал ему: «Ты же не мертвый, да?»

«Я вспомнил зимнюю ночь в Новом Орлеане, когда бродил по кладбищу Сент-Луи и вдруг увидел сестру. Она состарилась, сгорбилась; она несла букет белых роз, бережно завернутый в пергамент, и, склонив седую голову, медленно брела сквозь зловещую тьму к могиле своего брата Луи. Рядом лежал и наш младший брат.
Она шла проведать того Луи, который сгорел в Пон-дю-Лак и оставил огромное наследство своему неизвестному крестнику и тезке. Она принесла брату Луи белые розы, словно я умер только вчера и не прошло полвека, словно ее, как и меня, все еще мучили воспоминания. Глубокая печаль заострила черты ее прекрасного лица, согнула ее хрупкие плечи. И я ничего не мог сделать. Не мог коснуться ее серебристых волос, прошептать, как люблю ее. Я не хотел, чтобы ее горе сменилось смертельным ужасом. И оставил ее наедине с печалью, оставил навсегда.»

«Горький запах хризантем плыл над алтарем, над статуями Мадонны, Христа и святых. Я смотрел на статуи и не мог отвести глаз: эти безжизненные лица, слепые взгляды, пустые руки, неподвижные складки одежды… Вдруг меня свела страшная судорога, я качнулся вперед, схватился за спинку скамейки, чтобы не упасть.
«Это же кладбище, – подумал я, – мертвые гипсовые фигуры, полые каменные ангелы». – Я поднял голову, и там, над алтарем, передо мной возникло видение, необычайно ясное и живое. Я увидел себя: вот я поднимаюсь по ступеням алтаря, открываю дароносицу, мои руки, руки чудовища, берут ковчежец со Святыми Дарами и бросают белые облатки на ковер; я попираю их ногами, топчу, и Тело Христово превращается в прах. Я встал, но видение не исчезло, и я уже знал, в чем его смысл.
В этом храме не было Бога, только статуи, эти каменные истуканы; сверхъестественные же силы воплощались только во мне. Я здесь один, высшее, бессмертное существо, и спокойно стою под этой крышей. Одиночество, граничащее с безумием. Собор рассыпался на глазах, как карточный домик, статуи святых качались и падали. Крысы жадно грызли Тело Христово, бегали по скамьям. Огромная крыса с чудовищным хвостом вцепилась в полусгнивший парчовый покров алтаря, подсвечники падали на осклизлые камни пола. Я стоял и смотрел. Невредимый. Бессмертный. Я коснулся гипсовой руки Девы Марии, и она рассыпалась в пыль у меня в ладони.»

«Я вступил под темные своды и увидел далеко впереди, на алтаре, слабый блеск дароносицы. И вспомнил, что однажды чуть было не зашел сюда во время службы; окна тогда ярко светились и пение плыло над Джексон-сквер. Но в тот раз я не решился войти: подумал, а вдруг в храме меня подстерегает опасность, о которой не успел рассказать Лестат, вдруг провалюсь сквозь землю, или меня поразит удар молнии. Меня и тогда тянуло войти, но я заставил себя даже не думать об этом и пошел прочь от искушения, от распахнутых дверей и хора, слившего сотни голосов воедино. Я нес тогда Клодии подарок, куклу в подвенечном уборе: взял ее из темной витрины магазина; она была в большой красивой коробке, перевязанной лентами. Кукла для Клодии. Я вспомнил, как прижимал ее к груди, и, шагая прочь, слышал за спиной тяжелое дыхание органа, и глаза у меня болели от слепящего света тысячи свечей.»

«Lestat was a person who preferred not to think or talk about his motives or beliefs, even to himself. One of those people who must act. Such a person must be pushed considerably before he will open up and confess that there is method and thought to the way he lives. That is what had happened that night with Lestat. He’d been pushed to where he had to discover even for himself why he lived as he did. Keeping me with him, that was undoubtedly part of what pushed him. But I think, in retrospect, that he himself wanted to know his own reasons for killing, wanted to examine his own life. He was discovering when he spoke what he did believe.»

«His was a black varnished coffin, not a pure rectangular box as they are now, but tapered at both ends and widest where the corpse might lay his hands upon his chest. It suggested the human form. It opened, and the girl sat up astonished, wild-eyed, her lips blue and trembling. ‘Lie down, love,’ he said to her, and pushed her back; and she lay, near-hysterical, staring up at him. ‘You’re dead, love,’ he said to her; and she screamed and turned desperately in the coffin like a fish, as if her body could escape through the sides, through the bottom. ‘It’s a coffin, a coffin!’ she cried. ‘Let me out.’
“ ‘But we all must lie in coffins, eventually,’ he said to her. ‘Lie still, love. This is your coffin. Most of us never get to know what it feels like. You know what it feels like!»

«Does it bring you happiness?’ he asked. ‘You wander through the night, feeding on rats like a pauper and then moon at Babette’s window, filled with care, yet helpless as the goddess who came by night to watch Endymion sleep and could not have him. And suppose you could hold her in your arms and she would look on you without horror or disgust, what then? A few short years to watch her suffer every prick of mortality and then die before your eyes? Does this give happiness? This is insanity, Louis. This is vain. And what truly lies before you is vampire nature, which is killing. For I guarantee you that if you walk the streets tonight and strike down a woman as rich and beautiful as Babette and suck her blood until she drops at your feet you will have no hunger left for Babette’s profile in the candlelight or for listening by the window for the sound of her voice. You will be filled, Louis, as you were meant to be, with all the life that you can hold; and you will have hunger when that’s gone for the same, and the same, and the same. The red in this glass will be just as red; the roses on the wallpaper just as delicately drawn. And you’ll see the moon the same way, and the same the flicker of a candle. And with that same sensibility that you cherish you will see death in all its beauty, life as it is only known on the very point of death. Don’t you understand that, Louis? You alone of all creatures can see death that way with impunity. You … alone … under the rising moon … can strike like the hand of God!’
“He sat back now and drained the glass, and his eyes moved over the unconscious woman. Her breasts heaved and her eyebrows knit as if she were coming around. A moan escaped her lips. He’d never spoken such words to me before, and I had not thought him capable of it. ‘Vampires are killers,’ he said now. ‘Predators. Whose all-seeing eyes were meant to give them detachment. «The ability to see a human life in its entirety, not with any mawkish sorrow but with a thrilling satisfaction in being the end of that life, in having a hand in the divine plan»