Есть книги, которые нравятся вопреки всему. «Вдали от обезумевшей толпы» — именно такой случай.
Начнём с того, что работает безоговорочно. У Харди природа постоянно выходит на первый план и ощущается почти как живое действующее лицо. Дорсетские поля, стога под грозовым небом, запах сена и утреннего тумана — всё это написано с такой чувственной точностью. Пейзаж здесь не служит просто красивым фоном: он задаёт ритм повествованию, отражает состояние героев и часто влияет на ход событий не меньше, чем сами персонажи. Такие моменты Харди удаются блестяще.
Роман выходил частями в журнале на протяжении 1874 года, и это чувствуется в хорошем смысле: повествование не провисает, каждая глава заканчивается так, что хочется перевернуть страницу. При этом Харди не жертвует глубиной ради темпа. Он успевает сделать объёмными даже второстепенных героев, а каждому из трёх поклонников Батшебы дать свою тему, историю и свою трагедию.
Три мужчины вокруг Батшебы — это три разных представления о любви. Габриэль Оук любит терпеливо, без условий, почти без надежды, и именно поэтому его чувство единственное выдерживает испытание временем. В нём нет ничего эффектного, он не произносит красивых речей, он просто приходит и делает то, что нужно, снова и снова. Такой тип героя редко встречается и в литературе, и в жизни. Но при всей симпатии к Оуку Харди прописывает его довольно расплывчато: он скорее воплощение надёжности и здравого смысла, чем по-настоящему сложный человек со своими противоречиями.
Болдвуд — его полная противоположность: человек, у которого не было никакого чувства до тех пор, пока оно не пришло и не сожрало его целиком. Его одержимость написана с пугающей достоверностью. Сцена с запертым шкафом, полным подарков, на каждом из которых стоит имя «Батшеба Болдвуд» и дата — за шесть лет вперёд, — не забывается. В какой-то момент он выглядит почти как маньяк из триллера: человек, который настолько подменил реальность своей фантазией, что перестал видеть границы между любовью и одержимостью.
Трой — самый простой из троих и одновременно самый разрушительный. Он умеет производить впечатление, но, кажется, не умеет ничего другого. Его история с Фанни Робин, которая тянется через весь роман почти невидимой нитью и вдруг обрывается в одной из сильнейших сцен книги, напоминает, насколько дорого могут обходиться чужое легкомыслие и эгоизм.
И вот здесь начинается то, что лично мне не даёт поставить книге выше шести. Батшеба. Точнее, то, что Харди с ней делает.
Она появляется в романе как персонаж, который мог бы стать одним из самых интересных в викторианской литературе. Молодая женщина управляет фермой, ни от кого не зависит, не ищет замужества и совершенно не вписывается в роль, которую общество для неё приготовило. В ней есть гордость, ум, воля — и Харди явно ею восхищается. Но примерно с середины романа что-то ломается. Батшеба начинает вести себя так, будто перед нами уже другой человек: истерит, совершает поступки, которые плохо сочетаются с тем характером, что Харди так тщательно выстраивал в начале, стремительно и почти необъяснимо влюбляется в Троя, теряет власть над собой и над фермой. При этом Харди снова и снова объясняет её поступки через «женскую природу», будто за неё думает не она сама, а какой-то биологический закон.
Это раздражает не потому, что женщины не могут ошибаться или влюбляться безрассудно. Могут, и именно это часто делает персонажа живым. Меня скорее цепляет другое: в какой-то момент Харди будто перестаёт смотреть на Батшебу как на отдельного человека.
Ясный разум Батшебы не позволял ей всецело подчиниться велениям женской природы, но женская природа была слишком сильна, чтобы внимать советам разума.
Батшеба, как и большинство женщин, всегда до известной степени поддавалась настроению.
Контекст делает это ещё более горьким. «Вдали от обезумевшей толпы» вышел в том же году, когда Харди женился на Эмме Гиффорд — независимой женщине с литературными амбициями, которая поверила в него раньше, чем он сам в себя поверил. Их роман был долгим, брак начался счастливо, но постепенно, на протяжении десятилетий, превратился в молчаливую катастрофу. К концу жизни они жили в одном доме как чужие люди. Когда Эмма умерла, Харди написал о ней цикл стихов такой пронзительной нежности, что читать почти невозможно, — и эти слова никогда не прозвучали при её жизни.
Финал романа тоже оставляет странное чувство. После всего, через что прошла Батшеба, союз с Оуком должен ощущаться как заслуженный покой и тихое счастье. Но Харди роняет одну фразу: она «теперь почти никогда не смеялась». И эта фраза как-то сразу ломает весь настрой. Поэтому финал кажется не столько счастливым, сколько тихим и немного печальным. Харди как будто напоминает, что пережитые потери никуда не исчезают даже тогда, когда жизнь наконец приходит в равновесие.
Читать стоит. Ради пейзажа, ради Оука, ради Болдвуда и его шкафа, ради сцены с гробом Фанни, ради грозы над стогами. Но Батшеба заслуживала лучшего романиста — или того же самого Харди, только лет через двадцать, когда он написал «Тэсс».
4 понравилось
