King of Thorns

Возможно, они были ведьмами. На своем пути я встречал немало самых разнообразных ведьм, и кажется, что с каждым годом все больше магии и волшебства проникает в наш мир через того или иного человека, словно ткань нашего времени все больше покрывается прорехами. Я уверен, священник обязательно приказал бы затащить меня на этот помост, если бы он знал, что я умею разговаривать с мертвыми, если бы увидел черные вены, бегущие по моей груди. Если бы у него хватило духу. Возможно, они и ведьмы, но только потому, что любая женщина может противоречить или выдумывать. А Рим больше всего на свете ненавидит выдумки и фантазии. Священник может приказать сжечь тебя, чтобы освободить от опутавших тебя чар, или найти более хитрый предлог, или вдруг уличить в алхимии, практиковавшейся Зодчими, и тогда умельцы будут умерщвлять тебя целую неделю.

— Огонь нельзя сдержать, — огромные руки Горгота сжались в кулаки. — Это в его утробе.
— В его утробе? — Моя рука лежала на рукоятке меча. Я хорошо помнил, как Гог дрался, чтобы спасти своего младшего брата. Какого накала была его ярость! Я ему даже завидовал, мне этой страсти недостает. Еще вчера выбор был таким легким. Белое — черное. Вонзить кинжал в шею Джемта или нет. А сейчас? Все оттенки серого. В них человеку легко потеряться.
— В его утробе. Судьба каждого человека записана в его сердцевине: кто он, кем станет в будущем — все записано и свернуто, как кольца змеи, — сказал Горгот.
Я еще ни разу не слышал от монстра так много слов за один раз.
— Знаешь, Горгот, я в своей жизни вспорол много животов, и если там что-то и записано, то красным на красном и воняет отвратительно.
— Сердцевину человека во вспоротом животе не найти, ваше высочество, нужна другая геометрия.

Как и в жизни, в поединке на мечах, особенно на дуэльных, облегченных и более длинных по сравнению с боевыми, главное — выбрать момент. Взмах меча — это выбор, часто выбор на всю жизнь. Ты ждешь наилучшего момента и отдаешь свою жизнь на волю подвернувшегося случая. Рыцарю в латах ты вынужден противопоставить крепость мышц тела. И всю свою силу, чтобы защищенному металлом нанести удар побольнее, чтобы не дать воспользоваться преимуществом, пока ты отступаешь для следующей атаки. Выпад может быть пробным, но обязательно точным. Найти лазейку в его броне и проколоть, пока он не проколол тебя.

Клоун постепенно затих.
Внутри у фигурки была стальная пружина, и она заводилась ключом. А когда сжатая пружина распрямлялась, клоун переставал плясать и бить в цимбалы.
...
Иногда я задаюсь вопросом: а нет ли вот такой стальной пружины в каждом из нас, сродни той сердцевине, что, по словам Горгота, кольцами покоится в нутре каждого человека? Разве мы вот так же не топочем на месте и не гремим цимбалами — топочем и гремим, не двигаясь с места? Интересно, а кто же над нами, в таком случае, смеется?

Дождь усилился, камни заблестели от влаги. Хорошее слово — «блестеть». Блестят серебряные цепи на рождественском дереве, блестят губы, жаждущие поцелуя, роса на паутине, капельки пота на женской груди. Блестеть, блистать, лететь, летать… Твердить так, пока не исчезнет смысл. И даже без смысла блеск остается. Дождь заставил серые камни блестеть. Не сверкать искрами, не сиять блестками, просто желоб, по которому с журчанием текла грязь, блестел, и листья кружились в быстром потоке, устремляясь в темные голодные каменные глотки. Пронеслась соломинка, тонкая, прямая, как каяк в пенящемся потоке, ее раскачивало, она нырнула на дно, всплыла, покружилась и скрылась.
Иногда мир замедляет свое кружение, и ты начинаешь замечать малое, будто застыл между двумя ударами сердца вечности.

Для покорения горных вершин ты не берешь с собой ничего лишнего — только крайне необходимое. Горы учат дисциплине — и, заметьте, совершенно бесплатно. Говорят, время — лучший учитель, но, к сожалению, оно убивает всех своих учеников. Горы тоже хороший учитель и не такой беспощадный, лучшему ученику они оставляют жизнь. Горы учат меняться. Здесь погода может мгновенно из прекрасной превратиться в отвратительную. Один и тот же склон в один момент может показаться вполне доступным, в другой — матерью, от груди которой восточный ветер старается оторвать твой окоченевший труп.

В бою ты забываешь о том, что тебя мучает. Вдруг все беды кажутся ничтожными, когда вокруг звенит острая сталь, от которой только поспевай уворачиваться.
Возможно, со мной что-то не так. Возможно, отчасти это результат тех трех шагов, которые я сделал, покинув мир благоразумных, порядочных людей. Но мало что доставляет мне удовлетворение, сравнимое с удовлетворением от поединка, когда скрещиваются мечи, потом следует быстрый ответный удар и крик врага. О Боже, звук и ощущения меча, мягко проникающего в плоть, сладкозвучнее мелодии флейты. При условии, что это не моя плоть. И это неправильно. Но это так.