Цитаты из книги Set this House on Fire

В Вечном городе даже фарисей не смеет презирать искусство.

... для него история не существовала, а если и существовала, то началась в день, когда он родился. До этого не было ничего, и из ничего вылупилось это создание, связавшее свою жизнь с ничем, ибо ничем было заполнено всё время до и после его рождения.

Но тем и увлекательна, между прочим, жизнь, что у самых страшных наших испытаний бывает иногда чудесный конец. Нет выхода! Все пропало! Моя египтянка, я умираю! А глядишь - уже сидим у камелька, и язык развязался, и лицо разрумянилось, и рассказываем, как выпутались из страшной передряги; подробности ее еще свежи, но уже тускнеют.

Такова власть некоторых несчастий над умом, что после того, как пройдет первое потрясение, ты можешь ярко и отчетливо восстановить всю цепь событий, приведших к удару. Атмосфере, настроению, характеру всего предшествующего передается серая окраска самой беды, и они бальзамируются в памяти ужасным чувством предопределенности.

самоуничтожение – последнее прибежище труса

...талант многоязычия преобладает у больных психозами

Иерихонская труба, а не проигрыватель. Скрипучее, хриплое страшилище…

В каждом еврее живет несостоявшаяся мамаша.

"С парой миллионов в кармане трудно быть подбитым поколением, и он это понимает, - но отчего бы не симпатизировать, раз подбитые в моде... Он симпатизировал бы раковой опухоли, если бы рак был в моде."

"Если человек хочет видеть вещи в правильном свете, надо, чтобы его время от времени подтаскивали к краю бездны."

"Человек не может как следует жить без музыки. Хотя и музыка, если ею злоупотреблять, становится формой растления... Как всем хорошим, музыкой надо пользоваться разумно."

"Бывают в юности периоды, о которых вспоминаешь без всякой теплой грусти - таким огорчительным представляется тебе потом твое поведение."

"Это лицо было собирательным портретом тех наконец-то выращенных дев, которые вежливо и безмятежно глядели на меня с бесчисленных страниц воскресной светской хроники - почти неразличимые благодаря мягкому, стандартному, чрезвычайно американскому выражению глаз, в котором читается послушность прописной морали и достаток."

"Наверно, мне легче оставить человека при его иллюзиях, чем открыть ему глаза и поставить в нелепое или глуповатое положение. Это слабость, наверно, но я всю жизнь не мог её победить".

"Это и не гению понятно, что страхи и ужасы, которые ты видишь во сне, что-то означают, даже если эти ужасы - только маски, символы. Надо лишь забраться под маску, под символ"...

"...когда засыпаешь, возникает такое странное состояние, необъяснимое и непередаваемое, что-то среднее между бодрствованием и сном, когда антенны подсознания чутко дрожат, но как бы дремлют, упоительно дремлют, и самые разные случайные воспоминания накатывают одно за другим, настолько яркие, что сердце замирает и рвётся, как будто в них сгустились не просто мгновения прошлого, а вся красота, вся грусть, вся радость, какую ты изведал в жизни".

"Когда ты сам себе отвратителен, главная беда не в том, что ты себя начинаешь уродовать - тоже, кстати, удовольствия мало, - а то, что очень просто можешь испортить жизнь другим".

"При расставании оба храбрились, но роман, как некое чудо пластической хирургии, - это живая ткань, приживлённая к другой ткани, и кончать с ним - значит отрывать от себя большие куски и клочья".