Цитаты из книги A Moveable Feast

В некоторых порок виден, как порода в классном скакуне. В них есть достоинство твердого шанкра.

“Я все думаю о Достоевском, — сказал я. — Как может человек писать так плохо, так невероятно плохо, и так сильно на тебя воздействовать?”

“В трех самых больших кафе сидели люди, которых я знал в лицо, и другие, с которыми я был знаком. Но вечером, когда зажигались огни, вокруг всегда было множество гораздо более симпатичных и совсем незнакомых мне людей, которые торопливо шли мимо в поисках места, где можно было бы выпить вдвоем, поужинать вдвоем, а потом любить друг друга. Люди в больших кафе, возможно, занимаются тем же, а возможно, они сидят и пьют, разговаривают и любят только для того, чтобы их видели другие.”

“у нас была весна и еще деньги.”

“смотреть на людей, когда они едят, невежливо”

“Работа-лучшее лекарство от всех бед”

Это было скверное время, я был убежден, что никогда больше не смогу писать, и показал ему рассказ, как некий музейный экспонат: так можно равнодушно показывать компас с корабля, на котором ты когда-то плавал и который погиб каким-то непонятным образом, или подобрать собственную ногу в башмаке, ампутированную после катастрофы, и шутить по этому поводу.

— Но вы жили в среде людей преступных и извращенных. Я не стал оспаривать этого, хотя подумал, что жил я в настоящем мире, и были там разные люди, и я стараются понять их, хотя некоторые из них мне не нравились, а иных я ненавижу до сих пор.

Если ты солгал и изменил кому-то, то сделаешь это снова. Если с тобой мог кто-то так поступить однажды, то и другой так поступит.

— А как вообще знакомятся с мерзавцем? — Вы могли этого не знать, или он мог превратиться в мерзавца. — Кто такой мерзавец? — спросил я. — Это тот, кого надо отлупить до полусмерти? — Не обязательно, — сказал Форд.

All generations are lost of something

Я ел устрицы, сильно отдававшие морем, холодное белое вино смывало легкий металлический привкус, и тогда оставался только вкус моря и ощущение сочной массы во рту; и глотал холодный сок из каждой раковины, запивая его терпким вином, и у меня исчезло это ощущение опустошенности, и я почувствовал себя счастливым и начал строить планы.

"... и только смерть непоправима"

У подножия Лез-Авана есть шале, где прекрасно кормят, где мы будем вдвоем и с нами будут книги, а по ночам нам будет тепло вдвоем в постели, и в открытые окна будут сиять звезды.

— Нет, — ответила она высокомерно. Ее высокие скулы были точно созданы для высокомерия. — Кто мы такие, в конце концов?

— Понимаю. — Надеюсь, что теперь понимаете. В те дни мне надо было понять так много, что я обрадовался, когда мы заговорили о другом.

Не следует писать вещей inaccrochable. В этом нет никакого смысла. Это неправильно и глупо.

Наша радость — любить — была простой и в тоже время таинственной, сложной, как математическая формула, которая может обозначать и полное счастье, и конец света.

— Я одно понял. — Что ? — Что надо путешествовать только с теми, кого любишь.

Теперь никто не поднимается в гору на лыжах, и чуть ли не все ломают ноги, но, может быть, все-таки легче сломать ногу, чем разбить сердце, хотя говорят, что теперь все ломается и разбивается, и иногда зажившее место становится потом еще крепче. Про это не знаю, но таким был Париж, когда мы были очень бедны и очень счастливы.