Цитаты из книги كتاب المقابر

Никт был рад, что додумался прийти к Поэту. Кто тебя образумит, если не поэт. Да, кстати…

- Мистер Трот… Расскажите мне о мести.

— О, это блюдо подается холодным. Не мсти в пылу негодования! Мудрее дождаться подходящего часа. Один бумагомаратель по фамилии О'Лири — к слову, ирландец. — возымел наглость написать о моем первом скромном сборнике стихов "Прелестный букетик в петлицу истинного джентльмена", что это никчемные вирши, лишенные всякой художественной ценности, и что бумагу, на которой они написаны, лучше было употребить на… нет, не могу произнести такого вслух! Скажу лишь, что заявление его было чрезвычайно вульгарным.

— И вы ему отомстили? — с любопытством спросил Никт.

— Ему и всему его ядовитому племени. О да, юный Оуэнс, я отомстил, и месть моя была ужасна. Я напечатал письмо и наклеил на двери лондонских публичных домов, в которые нередко наведывались щелкоперы вроде этого О'Лири. В письме я заявил, что поэтический талант хрупок и я больше не стану писать для них, — только для себя и для потомков, а при жизни не опубликую ни строчки! В завещании я указал, чтобы мои стихи похоронили вместе со мной, неопубликованными. Лишь когда потомки осознают мою гениальность и поймут, что сотни моих стихов утрачены — утрачены! — мой гроб дозволяется откопать, чтобы вынуть из моей мертвой холодной длани творения, которые восхитят весь мир. Как это страшно — опередить свое время!

— И как, вас откопали, стихи напечатали? — Пока нет. У меня еще все впереди. — Это и была ваша месть? — Вот именно. Коварная и ужасная! — Хм… — Подается холодной. — гордо заявил Поэт.

— Залезай. Куда везти?
Скарлетт осталась стоять. За шиворот ей тек дождь.
— Я не сажусь в машину к незнакомым.
— И правильно. Но, как говорят, помоги другим, и помогут тебе, и все такое… Клади это все назад, пока не промокло!
Он открыл заднюю дверцу. Скарлетт наклонилась и как можно аккуратнее положила то, что держала в руках, на заднее сиденье.
— Можешь позвонить матери — вот мой телефон — и назвать номер моей машины. Только поскорей залезай, а то совсем промокнешь.
Скарлетт медлила. Мокрые волосы прилипли к голове, стало холодно.
Мужчина протянул ей свой мобильный. Скарлетт посмотрела на телефон и поняла, что боится звонить матери больше, чем садиться в чужую машину.
— И в полицию я тоже могу позвонить?
— Конечно. Или пойти домой пешком. Или попросить мать заехать за тобой.
Скарлетт села в машину и закрыла дверь, не выпуская из рук телефона.

Они шли за ним от самой школы. Никт не спеша миновал газетный киоск на углу и железнодорожный мост. Двое — плотный мальчик и востроносая светловолосая девочка — не отставали. Никт зашел на крошечный двор городской церкви, где тоже было небольшое кладбище, и остановился у гробницы Родерика Перссона, его супруги Амабеллы, а также второй жены, Портунии («Они почили, чтоб проснуться вновь»).
— Ты — тот самый! — сказал за спиной голос девочки. — Ник Оуэнс. Слушай сюда, Ник Оуэнс! Сейчас ты у нас получишь.
— Вообще-то я Никт. — Он обернулся. — С буквой «т» на конце. А вы — Джекилл и Хайд.
— Это ты виноват. Ты подговорил семиклашек!
— Сейчас мы тебя проучим, — осклабился Боб Фартинг.
— А я люблю учиться, — сказал Никт. — Если бы вы учились лучше, вам бы не надо было выманивать карманные деньги у маленьких.
Боб наморщил лоб.
— Ты покойник, Оуэнс!
Никт покачал головой и повел вокруг рукой.
— Да нет вообще-то. Вот они — покойники.
— Кто они? — спросила Мо.
— Те, кто здесь живет. Послушайте: я привел вас сюда, чтобы поговорить…
— Ты нас сюда не приводил, — сказал Боб.
— Но вы тут, — возразил Никт. — Я хотел, чтобы вы оказались тут. Пошел сюда. Вы пошли за мной. Какая разница?
Мо нервно огляделась.
— Ты тут не один?
— Боюсь, ты не понимаешь. Пора с этим кончать. Нельзя вести себя так, будто все остальные для тебя ничего не значат. Перестаньте всех обижать.
— Ой-ой-ой! — Мо хищно оскалилась. — Боб, стукни его!
— Я дал вам шанс, — произнес Никт.
Боб яростно двинул кулаком, но мальчик исчез, а кулак Боба врезался в надгробие.
— Куда он девался? — спросила Мо.
Боб ругался и тряс ушибленной рукой.
Мо недоумевающе оглядела сумрачное кладбище.
— Он был тут. Ты видел.
Боб не отличался богатым воображением и развивать его сейчас был не намерен.
— Может, смылся?
— Никуда он не смывался. Он просто исчез.
У Мо воображения хватало: ведь это она была генератором идей. Волосы у нее зашевелились от страха.
— Что-то мне тут не по себе… Надо сматываться! — пискнула Мо.
— Я этого типа сейчас найду! — возразил Боб Фартинг. — И так отколошмачу!
У Мо засосало под ложечкой. Тени вокруг как будто задвигались.
— Боб… Я боюсь!
Страх — заразная штука. Он передается другим. Иногда достаточно сказать «боюсь», чтобы страх стал ощутимым. Боб тоже очень испугался. И молча бросился прочь. Мо наступала ему на пятки. Когда они выскочили на улицу, уже включали фонари, под которыми тени становились жутковатыми черными пятнами.
Они прибежали к дому Боба и включили во всех комнатах свет. Мо позвонила матери и со слезами потребовала, чтобы за ней приехали на машине, хотя идти было совсем недалеко.

Бобу Фартингу было двенадцать, но он вполне мог сойти (и иногда сходил) за шестнадцатилетнего: крупный подросток с кривой ухмылкой и полным отсутствием воображения. Он был практичным в самом примитивном смысле слова — умелый магазинный воришка, мелкий хулиган, который плевать хотел, что его недолюбливают, главное, чтобы слушались. У Боба Фартинга была подружка по имени Морин Квиллинг — все ее звали просто Мо — худая и бледная с соломенно-светлыми волосами, водянисто-голубыми глазами и острым любопытным носом. Боб любил воровать в магазинах, но именно Мо советовала, что стащить. Боб умел бить, мучить и запугивать, Мо указывала ему на очередную жертву. Как частенько говорила сама Мо, они прекрасно дополняли друг друга.
Эти двое сидели в уголке библиотеки и делили деньги, отнятые у семиклассников. Восемь или девять одиннадцатилеток были вынуждены каждую неделю отдавать им свои карманные деньги.
— Сингх до сих пор жмется, — сказала Мо. — Найдешь его.
— Ага, — сказал Боб. — Куда он денется.
— Что он стащил? Компакт-диск?
Боб кивнул.
— Объясни ему, что он совершает серьезную ошибку.
Мо любила притворяться этаким крепким орешком из телесериалов про полицию.
— Легко, — ответил Боб. — Классная мы команда.
— Как Бэтмен и Робин, — подхватила Мо.
— Скорее как доктор Джекилл и мистер Хайд, — сказал тот, кто все это время незаметно сидел с книгой у окна, а потом встал и вышел.

— Я знаю, ты где-то тут! Вылезай и получи, что тебе причитается, наглый воришка!
Никт закрыл книгу.
— Я не воришка, Теккерей. Я просто взял ее почитать. Обещаю, что верну.
Теккерей заметил Никта за статуей Осириса.
— Я тебе не разрешал!
Никт вздохнул.
— Тут так мало книг! И вообще, я как раз добрался до интересного места. Он нашел отпечаток ноги. Чужой. Значит, на острове есть кто-то еще!
— Это моя книга, — упрямился Теккерей Порринджер. — Отдай!
Никт хотел было поспорить или хотя бы поторговаться, но заметил обиду на лице Теккерея и сжалился. Он спрыгнул с арки и протянул книгу владельцу.
— На!
Теккерей выхватил книгу и злобно на него уставился.
— Хочешь, почитаю тебе вслух? — предложил Никт. — Мне не трудно.
— Раз ты такой добрый, сунь свою тупую башку в кипящий котел! — заявил Теккерей и двинул ему кулаком в ухо.
Никту было больно, но по лицу Порринджера он понял, что тот ушиб руку не меньше.

— Да пропади ты пропадом! — донесся вопль с дорожки. — Пропади пропадом, лопни твои гляделки! Ну погоди, вот поймаю — а я тебя мигом поймаю! — и ты пожалеешь, что на свет родился!
Никт вздохнул, опустил книгу и высунулся из своего укрытия ровно настолько, чтобы увидеть топающего по скользкой дорожке Теккерея Порринджера (1720–1734, «сын вышеупомянутых»). Теккерей, для своих четырнадцати лет крупный и здоровый мальчик, умер, едва поступив в подмастерья к маляру. В качестве обряда посвящения ему вручили восемь медных пенни и велели не приходить без полугаллона полосатой краски для бело-красной вывески цирюльника. Пять часов Теккерей месил башмаками слякоть и подвергался насмешкам в каждой лавке, пока не сообразил, что над ним подшутили. От злости с ним случился апоплексический удар. Через неделю бедняга скончался, яростно тараща глаза на других учеников и на самого мастера Горробина (тот в бытность свою подмастерьем терпел куда большие издевательства и даже не понял, отчего малец так разволновался).
Умирая, Теккерей Порринджер сжимал в руках книгу про Робинзона Крузо — все свое имущество, не считая одежды да серебряного шестипенсовика с обрубленными краями. По просьбе матери его похоронили с этой книгой.