Цитаты из книги كتاب المقابر

В мертвяках не разочаруешься! Они уж свое отжили. Мы не меняемся. А от вас, живых, сплошное расстройство.

It’s like the people who believe they’ll be happy if they go and live somewhere else, but who learn it doesn’t work that way. Wherever you go, you take yourself with you. If you see what I mean.

Музыка была везде: в воздухе, в хлопающих на ветру флагах и навесах, в далеком рокоте автомобилей, в стуке каблуков по мостовой...

Никт вздрогнул. Ему захотелось обнять опекуна, прошептать, что он его никогда не бросит, но обнять Сайлеса казалось не проще, чем поймать лунный луч, — не потому, что опекун бестелесный, а потому, что это было бы неправильно. Есть те, кого можно обнимать. — Сайлеса нельзя.

- Ты уже решил, чем займешься? - Посмотрю мир, - ответил Никт. - Попаду в неприятности. Выберусь из неприятностей. Побываю в джунглях, увижу вулканы, пустыни и острова. И людей. Я хочу встретить много-много людей.

Ты - это всегда ты , и это неизменно , но ты всегда меняешься , и с этим также ничего не поделать.

Один раз – это ошибка, Джек. Два раза – катастрофа.

Никт спросил об этом мистера Оуэнса. Немного поразмыслив, отец сказал:
— Полагаю, всё это женские причуды. Мальчиком ты ей нравился, а теперь, когда ты стал молодым мужчиной, она не знает, как с тобой себя вести. Я каждый день играл возле утиного пруда с одной девочкой, а потом она выросла и вдруг запустила мне в голову яблоком. И не сказала больше ни слова, пока мне не исполнилось семнадцать.

Даже одноклассники про него забывали. Конечно, когда он сидел прямо перед ними, его помнили. Но едва Оуэнс скрывался из виду, о нем просто не думали — не было необходимости. Если бы весь восьмой «Б» попросили закрыть глаза и перечислить учеников класса, имя Оуэнса не прозвучало бы ни разу. Он был словно призрак — пока не уткнешься в него носом.

Никт был учеником прилежным, но непримечательным — и его не замечали. В свободное время он часто сидел в кабинете английского языка, у полок со старыми книгами в мягких обложках, и в школьной библиотеке, большом помещении с мягкими креслами, где глотал книжку за книжкой с большей жадностью, чем некоторые дети — обед.

— Мальчик, ты невежда, — заключила мисс Лупеску. — Это плохо. И ты доволен своим невежеством, что куда хуже. Повторяй за мной: есть живые и мертвые, дневной народ и ночной, упыри и туманные твари, горние охотники и псы господни. И те, кто ходит сам по себе.
— А вы кто? — спросил Никт.
— Я, — строго ответила она, — мисс Лупеску.
— А Сайлес?
— Сайлес… Он сам по себе.

— Я глубоко разочарован. — Сайлес покачал головой. — Я ищу тебя с тех пор, как проснулся. Ты весь пропах неприятностями. Знаешь ведь, что тебе запрещено выходить в мир живых.

– Перечисли все виды разумных существ. Начинай. Никт задумался. – Живые. Э-э… Мертвые. – Он помолчал. – И кошки!

Изо всех человеческих органов язык - величайшее диво. Ибо им мы пробуем сладкое вина и горькую отраву, источаем мед и горечь.

Нам нынче не до игр, мистер Никт! Скоро будет завтра. Такое разве часто бывает?

А ты нужен нам живой. Чтобы ты удивлял нас, разочаровывал и очаровывал.

You’re always you, and that don’t change, and you’re always changing, and there’s nothing you can do about it.

Лиза Хемпсток за шесть лет тоже изменилась, но по-своему. Когда Никт спускался к ее крапивным зарослям, она почти не выходила, а если и показывалась, то говорила резко, спорила, а иногда прямо-таки грубила.