Я показал Эстелле то место, где в самый первый день увидел, как она ходит по старым бочкам, и она, бросив в ту сторону холодный, мимолётный взгляд, сказала: — Да? — Я напомнил ей, как она вышла из дома и дала мне мяса и пива, и она сказала: — Не помню.
— Не помните, как довели меня до слез? — спросил я.
— Нет, — ответила она и, покачав головой, отвернулась.
Она не помнила, ей было все равно, и от этого я снова заплакал, но только в душе, — а это самые горькие слезы.
— Должна вам сказать, — заметила Эстелла, снисходя до меня, как блестящая светская красавица, — что у меня нет сердца; может быть, это имеет отношение и к памяти.