Сумма атеологии (сборник)

В начале книги известный французский философ -автор этой книги говорит, что «Мне хотелось бы, чтобы опыт вел туда, куда он ведет сам по себе, я не хотел вести его к какой-либо заранее намеченной цели».

И опыт "повел" его, и наверно куда-то привёл, потому что одним из первых анализируемых впечатлений стало "боковое" состояние экстаза -то есть не чисто экзистенциальное, но и не чисто "постструктуралистское", а в контексте "достижимости", например:

«состояния экстаза или восхищения достижимо лишь благодаря драматизации существования в целом». И далее от "экстаза" наш автор переходит к "крайностям", видимо, болтаясь при этом в быстро пересекаемом им пространстве от одной до другой. Попутно фиксируя свое отношение (ко всему этому):

«Время от времени сама мысль, что я пишу, что должен продолжить писать, внушает мне отвращение».

Когда (много лет тому назад я впервые услышал имя "Батай" (т.е. фамилию, конечно, не суть), помню, это было прикольно: "Батай" - почти как "Батый".. Экзотично.. и даже, в чем-то по-французски монголоидно.. Жорж Чингисханович..))
Не зря же говорят (или это я уже в нескольких местах говорил об этом, в том числе и здесь, на лайвлибе, ранее), что чуть ли не половина успеха французских щелкоперов-структуралистов-поструктуралистов, половина их успеха и известности сидит (базируется) в их францужисто-подпрыгивающих именах.. - читая, произнося их, ты уже автоматом, вроде как, кидаешь им 50-и процентную фору запоминаниния и интереса..
Рецензируемая же книга, пожалуй, лучшая из Ладомировского трехтомника данного автора, но, тем не менее, не шедевр конечно (самый шедевральный из всей этой франко-философистской кодло-тусовки один только Делёз (и об этом, я тоже также где-то хотя бы вскользь, но упоминал), но он (Делёз) потому и стоял немного в стороне от них (этим и спасся, как по мне).
В настоящем томе 4 книги, лучшие из них, на мой взгляд, первая и последняя, соответственно: "Внутренний опыт" и "О Ницше: воля к удаче". Да, то есть, хоть что-то там есть. Ещё одно (более-менее) положительное качество (книги и автора): у Батая не такое дикое количество противоречащих самому себе синтагм и аллюзий, хотя и их хватает конечно (ну а как же, по-другому нельзя, по-другому: без абсурдизма и капризничающего взбрыкивания тогда было нельзя: сюрреализм же победил, было дело, да и экзистенциализм вполне ещё себе набирал обороты).
Четверку поставил философу, и на том спасибо.

Жорж Батай — философ из интеллектуальной волны, накрывшей Францию еще в 1930-е годы и отхлынувшей только в конце 1960-х. Католик, разочаровавшийся в вере и напитавшийся текстами Ницше и Рембо, словно попал во временную петлю, которая не позволяет ему вырваться из Страстной пятницы. Он тот, кто снял Спасителя с креста, совершил обряд погребения, но не поверил в Его Воскресение. Батай переживает необыкновенные экстатические состояния — на уровне откровений, но ему недоступен их источник. Он ищет ответ в трудах католических богословов, признанных святыми, но находит там только описание сходных с переживаемыми им состояний. Батай идет дальше и обращается к опыту индуизма с его тщательно проработанной техникой медитации. Обращается, но слишком в него не углубляется. То, что он предлагает как некую альтернативу западным философским системам, скорее всего лишь его представление об индуизме, почерпнутое во многом из трудов все того же Ницше. О чем бы Батай ни писал, он так или иначе остается в интеллектуальном круге, очерченном этим немецким философом.

Батай не просто следует Ницше, он отождествляет себя с ним. Подобно ему, Батай следует скорее за языком, чем за логикой. Он может утверждать что угодно на правах пророка, знающего истину. Он убедителен не столько логически, сколько стилистически. Но если магия его стиля на вас не действует, вне нее остается только «человеческое, слишком человеческое». Основной предмет его исследования — «внутренний опыт», а в конечном счете и сам человек — таков, что втиснуть его в логические рамки невозможно. Батай пытается вывести его за пределы концепции Божественного бытия, и все, что ему остается, — погружать читателя в изощренный текст, смысл которого затуманен стилистическими изысками. Батай пишет, что жаждет разгадать мир, но не в силах сделать это. Что это, если не признание, пусть и косвенное, могущества Бога и собственной ничтожности в тени его величия?

Оккупация Франции войсками Германии стала для Батая настоящей трагедией. Раздираемый ненавистью к захватчикам и неослабевающей любовью к Ницше, идеи которого были интегрированы в идеологию национал-социализма, он не нашел ничего лучшего, чем публично выступить в качестве адвоката своего кумира. И это лишь усилило его философское одиночество. Оно до самых последних дней сквозит со страниц его текстов. Но Батай не отступает от однажды избранной им концепции и идет до конца. Он готов испить до дна чашу жизненных страданий, ввергнуть себя в прижизненную «темноту, неизвестность» и в этом состоянии обрести божественность. Опьяненный мистическими переживаниями, Батай жаждет преодолеть природу человека, и прежде всего выпадающие на его долю страдания. Философ использует их как нечто, что заставляет его обращаться к внутреннему опыту, и они становятся для него источником экстаза.

Чем больше Батай погружается в темноту и неизвестность, отвергая идею спасения, тем мрачнее становятся его тексты — даже когда он пишет о смехе, одном из элементов своих экстатических состояний, настигающих философа в самых неожиданных местах: любое пространство может раскрыться для него мрачной бездной, наполненной искристым смехом. Воспевая «путешествие в глубину ночи», «в сердцевину тоски», выбирая себе в качестве объекта созерцания фотографию человека, которого подвергают жестокой казни, Батай мучительно угасает: «Мне кажется, что я гнию, к чему бы я ни прикасался — все гниет». И вместе с тем он упоен. Это то, о чем писал Пушкин: «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…» В эти моменты для Батая открывается Бог и говорит с ним, «говорит из уст в уста; словно пламя, голос выступает из темноты и говорит — пламя леденящее, обжигающая грусть — говорит с… человеком под зонтиком». Батай ищет жемчужину истины в самых неканонических местах (это даже не традиционная для чань-буддизма рыночная площадь) и, как ни странно, обретает ее. Обретает, а затем продолжает отрицать ее существование.