On the Move: A Life

Всегда есть опасность: если встречаются старые друзья, они непременно будут говорить о прошлом. Мы с Томом оба выросли на северо-западе Лондона, нас обоих эвакуировали во время Второй мировой, мы оба играли в Хэмпстеде, пили в «Замке Соломенного Джека»; оба мы были продуктом наших семей, школ, нашего времени и нашей культуры. Все это определило нашу связь и общую базу воспоминаний, которыми мы время от времени делились. Но гораздо более важным было то, что обоих нас оторвало от прошлого и забросило на новые земли, в Калифорнию 1960-х годов. Мы пустились в путешествия, развивались, эволюционировали; мы были непредсказуемы, и нас было трудно контролировать. Мы пребывали в вечном движении. В стихотворении «Вечное движение», которое Том написал, когда ему еще не было тридцати, есть такие строки:

Стремишься к достижению мечты?

Достиг? Так знай: мечту утратил ты —

В движеньи лишь мечта осуществима.

И в свои семьдесят лет Том оставался в этом состоянии. Когда мы виделись с ним в последний раз, в 2003 году, в нем было больше энергии и жизни, чем в сорок. Еще в 1970-е годы Том писал: «Я только что опубликовал “Замок Соломенного Джека”, и я не знаю, о чем будет следующая книга». «Босс-Купидон» был опубликован в 2000 году, и тогда, говорил Том, он уже был готов к тому, чтобы писать новую книгу, но не имел ни малейшего представления о том, что это будет за вещь. И – никакого намека на то, чтобы замедлиться или остановиться. Я думаю, он пребывал в движении до самых последних мгновений жизни.

Традиционное представление о коре головного мозга сводится к тому, что каждый его отдел предназначен для выполнения вполне конкретных сенсорных (или иных) задач. Мысль о том, что части коры могут быть «переориентированы» для реализации других функций, меняет наше о ней представление: кора оказывается более пластичной, менее жестко программированной, чем мы думали раньше. Исследование мозга глухих делало очевидным тот факт, что именно индивидуальный опыт формирует высшие функции мозга путем отбора (и оптимизации) тех нейронных структур, которые будут обеспечивать те или иные функции.

Эта мысль казалась мне чрезвычайно важной и требовала радикального изменения представлений о структуре и работе человеческого мозга.

Поскольку я в особенности интересовался системами восприятия, меня занимал вопрос: а что происходит в мозге рожденного глухим человека, особенно если его родной язык – визуальный. Из вышедших недавно исследований я узнал, что у певцов с врожденной глухотой те отделы коры головного мозга, которые у обычных людей отвечали за решение «аудиозадач», брали на себя функции выполнения задач визуальных, связанных в первую очередь с реализацией языковых навыков. У глухих, если сравнивать их с нормально слышащими, и без того сверхразвито визуальное восприятие (это становится очевидным уже в первый год жизни); но этот тип восприятия становится еще более эффективным, когда глухие овладевают языком знаков.

Для слышащего ребенка столь серьезное достижение, как формирование языкового навыка, – относительно простое, почти автоматическое дело; но оно может быть проблематичным для ребенка глухого, особенно если он не пользуется языком визуальным.

Глухие родители, пользующиеся языком глухонемых, на этом же языке разговаривают и с новорожденными – так же, как это делают (правда, на языке звуков) обычные родители. Именно в диалоге ребенок и учится говорить. Детский мозг особенно хорошо приспособлен к овладению языком в первые три-четыре года – вне зависимости от того, обычный это язык или язык знаков. Но если ребенок не овладеет языком в этот принципиально важный период, сделать это потом будет исключительно трудно. Поэтому глухой ребенок глухих родителей вырастает с языком знаков, в то время как глухой ребенок нормальных родителей вырастает вовсе без языка, если в самые ранние годы не попадает в окружение людей, пользующихся языком глухонемых.

Несколько лет спустя, когда я начал думать и читать о глухоте и языке глухонемых, я целых три дня находился в обществе Изабель, и она провела со мной интенсивный многочасовой курс изучения языка глухонемых и их культуры. Изабель в деталях узнала ее, работая долгие годы с глухими детьми. Она «вбивала» в меня то, что написал Лев Выготский, учитель Лурии:

«Если слепой или глухой ребенок достигает в развитии того же, что и нормальный, он достигает этого иным способом, иным путем, иными средствами, и для педагога чрезвычайно важно понимать своеобразие пути, по которому он должен повести ребенка. Ключ к своеобразию дает закон превращения минуса дефекта в плюс компенсации».

Из нас получилась странная пара – Изабель, с ее точной и безукоризненной логикой, и я, в интеллектуальном отношении небрежный и неряшливый, пребывающий во власти странных ассоциаций и постоянно отклоняющийся мыслью от избранного пути; но мы с самого начала нашли общий язык и с тех пор остаемся близкими друзьями.

Изабель никогда не позволяла мне – как не позволяла и себе – вялых, преувеличивающих или бездоказательных утверждений. «Дайте подтверждение», – всегда говорила она. В этом смысле Изабель является стержнем моего научного «я», и, как таковой, она спасала и спасает меня от многих нелепых ошибок. Но когда она чувствует, что я твердо стою на ногах, то настаивает на публикации того, что я понимаю ясно и определенно, – чтобы это столь же ясно и определенно поняли и обсудили другие; по сути, именно Изабель стоит за многими моими книгами и статьями.

В 1960-е годы, вслед за появлением революционных работ Ноама Хомского, в лингвистике наблюдается всеобщая увлеченность проблемами синтаксиса. Хомский постулировал наличие в мозге «устройства для овладения языком», и хомскианская идея, что мозг – сам по себе – наделен потенциалом к формированию языковой компетенции и готов его реализовать, игнорировала факт социального происхождения языка, а также его фундаментальную функцию – быть средством общения. Брюнер же утверждал, что грамматика не может быть отделена от значения и коммуникативного намерения. С его точки зрения, синтаксис, семантика и прагматика языка неотделимы друг от друга.

Именно работы Брюнера, кроме всего прочего, заставили меня думать о языке в терминах не только лингвистики, но и социологии, и это было принципиально для моего понимания языка глухонемых и их культуры.

Брюнер был близким другом Лурии, и между ними – в интеллектуальном отношении – было много общего. В своей автобиографии «В поисках сознания» Брюнер описывает, как в 1950-е встречал Лурию в России. Он пишет: «Мне было крайне близко представление Лурии о роли языка в период раннего развития, равно как и его прочие любимые идеи». Как и Лурия, Брюнер настаивал, чтобы исследователи изучали формирующиеся языковые навыки детей не в лабораторных условиях, но в их естественном окружении.

В книге «Дети говорят» он значительно расширил и обогатил наши представления о том, как мы овладеваем языком.

Выпущенная в Англии в мае 1984 года книга «Нога как точка
опоры» вызвала целую серию хороших рецензий, но все впечатление
от них было смазано в высшей степени критическим отзывом поэта
Джеймса Фентона. Его рецензия глубоко расстроила меня и вызвала
депрессию, которая длилась три месяца.
Но когда чуть позже вышло американское издание, меня
обрадовала чудесная, очень добрая рецензия в «Нью-Йоркском
книжном обозрении» – она оживила и взбодрила меня, заставила вновь
поверить в себя и зарядила такой энергией, что я буквально взорвался
текстами – за несколько недель написал двенадцать историй, закончив
наконец книгу «Человек, который принял жену за шляпу».