On the Move: A Life

Моя мать, Элси, стала врачом, одной из первых женщин-хирургов в Англии, до того, как Ленни в 1920 году основала Еврейскую школу «на открытом воздухе» для ослабленных детей («ослабленными» считались и дети, страдавшие от аутизма и астмы, и просто излишне нервные и возбудимые). Школа располагалась в лесу Деламер в Чешире, и поскольку произнести «Школа на открытом воздухе с пансионом» или просто «ШОВП» было непросто, мы называли ее «школой Деламер». Мне нравилось туда приезжать и общаться с «ослабленными» детьми; мне они таковыми не казались. Каждому ребенку (и даже мне, гостю) выделяли квадратный ярд земли, окруженной низкой каменной стеной, на которой можно было посадить любое растение. Мне нравилось заниматься с тетей и ее коллегами практической ботаникой в лесу Деламер (до сих пор помню росшие там хвощи) и плавать в маленьком неглубоком озере Хэтчмир («Благословенный Хэтчмир», как писала тетя через много лет после того, как оставила Деламер). В годы войны, когда меня эвакуировали в Брэдфилд, я страстно желал оказаться не там, а в Деламере.

Думаю, у Фридмана имелись некие иллюзии относительно права собственности: он считал, что тема мигрени принадлежит только ему. Поскольку ему же принадлежат и клиника, и все, кто там работает, то и все результаты своей работы последние должны отдавать Фридману как собственнику. Это болезненная история, болезненная для обеих сторон и достаточно распространенная: стареющий ученый, этакий «отец-от-науки», и его «сын-от-науки» меняются местами, когда сын начинает затмевать отца. Подобное происходило с Хамфри Дэви и Майклом Фарадеем – сначала Дэви поощрял Фарадея в его занятиях наукой, а потом попытался затормозить его карьеру. То же самое произошло с астрофизиком Артуром Эддингтоном и его талантливым молодым протеже Субраманьяном Чандрасекаром. Я, конечно, не Фарадей и не Чандрасекар, а Фридман – не Дэви и не Эддингтон, но, полагаю, здесь налицо та же убийственная логика, хотя и на более скромном уровне.

Иметь доброе имя («шем тов»), пользоваться уважением – эти понятия для моего отца значили больше, чем мирская слава или власть. Он был скромен до самоуничижения, всячески скрывал тот факт, среди многих, что был уникальным диагностом – специалисты часто посылали за ним в трудных загадочных случаях, зная, что он обладает уникальной способностью ставить самые неожиданные и точные диагнозы. Но только на работе он чувствовал себя в полной безопасности и совершенно счастливым: здесь было его место и с ним были его репутация и доброе имя. Отец надеялся, что и его сыновья, чем бы они ни занимались, тоже заработают себе доброе имя и не посрамят фамилии Сакс.

Глядя на представленные там артефакты: керамику, скульптуры, инструменты, а также манускрипты и книги, которые намного пережили своих создателей, – я чувствовал, что и сам сделал нечто, весьма скромное, но обладающее собственной реальностью, собственным существованием. Нечто, что останется после меня. Позже я уже не испытывал столь сильного чувства, как в тот раз, когда написал первую книгу; я осознавал, что совершил нечто значительное, стоящее перед лицом серьезных угроз – и со стороны Фридмана, и со стороны самого себя.

Я сказал, что видел еще парочку подобных больных, у которых вместо головной боли развивалась боль в брюшной полости, и высказал предположение: а не «эксгумировать» ли нам старый викторианский термин «брюшная мигрень»? Когда я это произнес, Фридман вдруг превратился в совсем другого человека.

Он покраснел и почти закричал:

– Что вы имеете в виду, говоря о «брюшной мигрени»? Наша клиника специализируется на лечении головной боли. Слово «мигрень» происходит от слова «гемикрания», а оно означает «головная боль»! Я не позволю вам говорить о мигренях, которые не связаны с головной болью!

Я опешил. Этот разговор стал причиной того, что впоследствии, в первой же книжке о мигрени, которую я написал, я стал утверждать, что головная боль не является единственным симптомом мигрени, а вторую главу полностью  посвятил мигрени, не сопровождаемой головной болью.

Многие из пациентов говорили, что посещали своих терапевтов, гинекологов, офтальмологов, но так и не смогли получить от них внимание в должной мере. Эти разговоры дали мне возможность понять, что не так с медициной в Америке – здесь стало слишком много узких специалистов. А вот врачей общей практики, обычных терапевтов, которые должны формировать основание пирамиды здравоохранения, становится все меньше. Мой отец и двое моих старших братьев были врачами общей практики, и, идя вслед за ними, я решил считать себя не очень серьезным специалистом по мигреням, а обычным терапевтом, которого прежде всего и должны посетить эти пациенты. Я понял, что должен выполнить мою главную обязанность: подробно расспросить больных о всех сторонах их жизни.

По-прежнему два раза в неделю я вижусь с доктором Шенголдом – так я себя веду уже пятьдесят лет. Мы придерживаемся приличий: он – всегда «доктор Шенголд», я – всегда «доктор Сакс». Но именно благодаря этим условностям мы так свободны в общении. И то же самое относится к моей работе с пациентами. Они могут рассказать мне нечто, а я могу у них спросить то, что в обычном общении рассказать и спросить было бы непозволительно. И кроме того, доктор Шенголд научил меня обращать внимание на то, что лежит за пределами сознания и вне власти слова.