The Dharma Bums

«Мысль остановилась» – но поскольку я думал это, мысль не останавливалась, зато накатила волна радости, я понял, что вся эта пертурбация – всего лишь сон, который уже кончился, и не стоит беспокоиться, потому что я был не «я», и я стал молиться, чтобы Бог, или Татхагата, дал мне достаточно времени, сил и разума донести до людей мое знание (чего я не могу как следует сделать даже сейчас), чтобы они знали то же, что и я, и не отчаивались так.

Я часто вспоминаю свою покинутую сторожку на Кратерном пике, сидишь там – и никого, разве что кролики – воет ветер, а они сидят себе и тихо старятся в своих пушистых гнездах, глубоко под камнями, тепло им, сидят себе и грызут семечки, или что они там грызут.

А потом поеду я в Японию, исхожу вдоль и поперек всю эту холмистую страну, натыкаясь на затерянные в горах древние храмики и хижины старых стодевятилетних мудрецов, которые молятся Кваннону и столько медитируют, что, выходя из медитации, смеются надо всем, что движется.

Таковы уж тропы: то плывёшь в шекспировском Арденском раю, вот-вот увидишь нимфу или мальчика с флейтой, то вдруг низвергаешься в адское пекло и должен карабкаться через пыль, зной, крапиву и ядовитый плющ… совсем как в жизни.

Рюкзаки сидели на плечах так удобно, как будто мы вьючные животные и без груза нам не по себе…

Джефи, я вот хотел объяснить Рози разные вещи, и мне всё время мешала эта ересь, отделяющая буддизм от христианства, восток от запада, какая, чёрт возьми, разница? Мы же ведь все на небесах, разве нет?

А себе я сказал: "Я в дороге на небеса". Мне внезапно стало ясно, что я никого не должен учить тому, что понял сам.

Старое дерево молча размышляло надо мной — живое существо. Я слышал, как в траве похрапывает мышь.

— Помнишь, я рассказывал, в той книге написано, что первый глоток чая веселит, второй — радует, третий успокаивает, четвертый сводит с ума, пятый повергает в экстаз.

Никакой разницы между Морли сегодняшнего утра и Морли вчерашнего вечера не наблюдалось, если не считать голоса, когда он трещал и балаболил со своим обычным смешным культурным ехидством, что было довольно мило в этой утренней свежести,-так всегда звучат голоса людей, поднявшихся спозаранку, слегка тоскливо и надтреснуто, в них слышится устремление и готовность к новому дню.

Легкая усталость многое меняет.

Я пустота, я ничем не отличаюсь от пустоты, и пустота ничем не отличается от меня; а вообще пустота и есть я.

Ох, что же это за жизнь, почему вообще нужно рождаться, только чтобы выложить нашу несчастную нежную плоть перед такими невозможными ужасами, как громадные горы, скалы и пустота.

Вот что с тобой делают леса — они всегда знакомые, издавна утраченные, словно золотые вечности прошедшего детства или прошедшей зрелости, и вся жизнь, вся смерть, вся боль сердечная, случившаяся миллион лет назад, и облака, проплывающие над головой, кажется, подкрепляют (своей собственной одинокой знакомосттю) это чувство.

Писание Ланкаватары, которое рано или поздно показывает, что в мире нет ничего, кроме самого разума, поэтому возможно всё, включая и подавление страдания.