Winesburg, Ohio

Погрузившись в воспоминания о мелочах, он откинулся на спинку и закрыл глаза. Так просидел он долго, а когда очнулся и снова выглянул в окно вагона, городок Уайнсбург уже пропал, и тамошняя его жизнь осталась лишь фоном, на котором он расположит мечты взрослых лет.

Он очень боялся показаться желторотым. Чуть ли не последнее напутствие отца касалось того, как надо вести себя в большом городе. «Держи ухо востро, – сказал Том Уилард. – За кошельком присматривай. Рот не разевай. Вот тебе мой наказ. Пусть не думают, что ты желторотый».

Переживание сегодняшнего вечера как-то очистило их, сделало целомудренней, и они уже были не мужчиной и женщиной, не мальчиком и девушкой, а расшалившимися зверьками.

В юности человека всегда раздирают две силы. Теплый бездумный зверек в нем борется с тем, кто размышляет и вспоминает...

«Ученый нуждается в средствах. Женюсь на женщине со средствами», – рассуждал он.

Всей душой он ищет близости с другим человеком, хочет коснуться его руками и самому почувствовать его прикосновение. И если этот другой представляется ему женщиной, то потому только, что женщина, наверно, должна быть ласковей, женщина должна понять. Больше всего ему нужно, чтобы его поняли.

...он должен будет жить и умереть в неопределенности – игрушкой ветра, травинкой, которая увянет под солнцем.

В жизни каждого мальчика наступает миг, когда он в первый раз оборачивается к своему прошлому. Может быть, именно тогда он и перешагивает рубеж зрелости.

В голову лезли мысли, а думать ему не хотелось.

В горе лицо Тома Уиларда напоминало мордочку маленькой собаки, долго пробывшей на морозе.

Мне хотелось убежать от всего, но и прибежать хотелось к чему-то.

«Любовь – как ветер черной ночью, колышущий траву под деревьями, – говорил он. – Не добивайтесь от любви ясности. Она – божественная случайность жизни. Захотите от нее ясности и определенности, жить захотите под деревьями, где веет ночной ветер, – тогда сразу наступает долгий душный день разочарования и на губах, горячих и разнеженных от поцелуев, оседает скрипучая пыль из под колес».

– В моей жизни наступило такое время, когда необходима молитва, – и я придумал богов и стал им молиться...

По натуре он был так мягок, что ненавидеть вообще не умел...

...он сохранял способность быть частью, но не быть участником этой жизни.

«Опозориться – тоже хорошо: зато я кое что понял»...

Тише голос, чем у него, трудно себе и представить, и сам он был таким тихим и мягким, что вошел в жизнь города, не обратив на себя ничьего внимания.

Руки у нее были искореженные. Когда она бралась за ручку швабры или щетки, они напоминали сухую лозу, приторочившуюся к дереву.

Я не такой, чтобы меня кто другой сломал, но сам себя сломать сумею.