Цитаты из книги M Train

Время пить саке – наш последний вечер просто тонул в этом напитке. – Какие прелестные чашка и токкури, – заметила я. Они были лазурно-зеленоватые, с маленькой красной печатью. – Это официальный личный знак Куросавы, – сказал Дайс. Эйс, глубоко задумавшись, теребил бороду. Я бродила по ресторану, любуясь дерзкими и яркими образами воинов из “Рана” Куросавы. Когда мы в безмятежном настроении добрались до машины Эйса, он выудил из своей потертой кожаной котомки чашку и токкури. – Дружба всех нас доводит до воровства, – сказала я. Дайс собрался было это перевести, но Эйс поднял руку – не надо, мол. – Я понял, – торжественно сказал он.

Одно время мы подумывали купить заброшенный маяк или креветочный траулер. Но когда я обнаружила, что беременна, мы отправились домой в Детройт, сменив один набор грез на другой. Фред в конце концов получил свидетельство летчика, но управлять самолетом ему было не по карману. Я беспрерывно писала, но ничего не публиковала. И, преодолевая все это, мы твердо держались принципе часов без стрелок. Работа по дому выполнялась, водоотливные насосы работали, баррикады из мешков с песком строились, деревья высаживались, рубашки гладились, подолы подрубались, и все равно мы наделяли себя правом игнорировать стрелки, которые кружили себе по циферблату. Когда я оглядываюсь назад, спустя много лет после смерти Фреда, наш образ жизни кажется чудом - чудом, которое, возможно, только если без лишних слов синхронизировать балансиры и шестеренки общего сознания.

Do our lost possessions mourn us? Do electric sheep dream of Roy Batty? Will my coat, riddled with holes, remember the rich hours of our companionship? Asleep on buses from Vienna to Prague, nights at the opera, walks by the sea, the grave of Swinburne in the Isle of Wight, the arcades of Paris, the caverns of Luray, the cafés of Buenos Aires. Human experience bound in its threads. How many poems bleeding from its ragged sleeves? I averted my eyes just for a moment, drawn by another coat that was warmer and softer, but that I did not love. Why is it that we lose the things we love, and things cavalier cling to us and will be the measure of our worth after we’re gone? Then it occurred to me. Perhaps I absorbed my coat. I suppose I should be grateful, considering its power, that my coat did not absorb me. Then I would seem to be among the missing though merely tossed over a chair, vibrating, holey. Our lost things returning to the places from where they came, to their absolute origins: a crucifix to its living tree or rubies to their home in the Indian Ocean. The genesis of my coat, made from fine wool, spinning backwards through the looms, onto the body of a lamb, a black sheep a bit apart from the flock, grazing on the side of a hill. A lamb opening its eyes to the clouds that resemble for a moment the woolly backs of his own kind.

I closed my notebook and sat in the café thinking about real time. Is it time uninterrupted? Only the present comprehended? Are our thoughts nothing but passing trains, no stops, devoid of dimension, whizzing by massive posters with repeating images? Catching a fragment from a window seat, yet another fragment from the next identical frame? If I write in the present yet digress, is that still real time? Real time, I reasoned, cannot be divided into sections like numbers on the face of a clock. If I write about the past as I simultaneously dwell in the present, am I still in real time? Perhaps there is no past or future, only the perpetual present that contains this trinity of memory. I looked out into the street and noticed the light changing. Perhaps the sun had slipped behind a cloud. Perhaps time had slipped away.

Однажды днем, переходя улицу, обнаружила, что плачу. Но не могла понять, чем вызваны слезы. Ощутила тепло, переливающееся цветами осени. Темный камень в моем сердце тихонько начал пульсировать, воспламеняясь, как уголек в очаге. Кто там в моем сердце? – гадала я. Скоро я опознала в нем дух веселья – дух Тодда, и, шагая дальше, постепенно вновь обрела ту грань его характера, которая была и у меня, – природный оптимизм. И страницы моей жизни постепенно перевернулись, и я увидела себя – как указываю Фреду на простые вещи: “синь небес, белизна облаков”[«Я вижу синь небес, белизну облаков» – строка из песни “What a Wonderful World”.], надеясь разорвать вуаль врожденной грусти. Увидела, как его светлые глаза пристально всматриваются в мои: рыбачат в их глубинах, ловя моего судака-пучеглаза на свой непреклонный взор. Одного этого хватило, чтобы заполнить несколько листков, которые разбередили во мне мучительную тоску, и я скормила их огню в своем сердце – так Гоголь жег, страница за страницей, рукопись второго тома “Мертвых душ”. Я сожгла все эти листки, один за другим; они не оставили после себя пепла и не остыли, а лучились теплом человеческого сочувствия.

Что мне сказать собравшимся? – задумалась я, и тут по радио зазвучала песня “What a Wonderful World”. Всякий раз, когда мы ее слышали, Фред говорил: “Триша, твоя песня играет”. Я огрызалась: “Почему вдруг моя? Луи Армстронг мне вообще не нравится”. Но Фред не сдавался. А теперь мне показалось, что песня по радио – знак, который подает мне Фред, и я решила, что на панихиде спою “Wonderful World” а-капелла. Когда запела, почувствовала, что в ней есть своя, упрощенная красота, но так и не поняла, чем эта песня, собственно, ассоциируется со мной: опоздала задать этот вопрос Фреду. – Теперь это твоя песня, – сказала я пустоте, которая упорно не желала удаляться.

Глубоко сосредоточившись, попыталась вступить в астральный контакт с писателем. Но не смогла угнаться за своими мыслями: они бежали быстрее, чем мой карандаш. Так я ничего и не написала. Спокойно, сказала я себе, ты ли выбрала своего героя или твой герой выбрал тебя, но он придет. Меня окутала атмосфера, в которой оживление соседствовало со сдержанностью. Я почувствовала растущее нетерпение, а заодно – затаенную тревогу, которую объяснила себе нехваткой кофе. Оглянулась через плечо, словно ожидая гостя. – Что такое ничто? – спросила с бухты-барахты. – Все, что увидишь, заглядывая себе в глаза без зеркала, – поступил ответ.