Цитаты из книги Бестиариум. Дизельные мифы

За опрятным, подтянутым, как будто застывшим по команде «Смирно!» столом сидел и читал газету майор Маркес – невысокий, жесткий, с выскобленной до синевы тяжелой челюстью, злым взглядом. Уныло крякнули висевшие на стене казенные ходики. Резко оторвавшись от чтения, майор посмотрел на часы и хлестко швырнул газету об стол. Маркес не любил, когда к нему опаздывали, тем более на двадцать минут. Через два часа он должен быть с докладом у полковника, предварительно разобравшись в причине потери группы захвата #5L.

Я больше не чую ног. Я кричу, я вою от ужаса, распялив рот в невозможной гримасе, я чувствую, как лопаются сосуды – в глазах, сердце, мозге, – и чувствую самым краем себя, вбитым с рождения инстинктом, чернейшей из своих глубин, сердцем своей всепоглощающей трусости: он видит меня, и он доволен. Наконец-то он доволен. Я визжу, заходясь от воплей. Может быть, он позволит нам просто умереть, думает та часть меня, которая всегда была лояльна… и тут Ивонн с хохотом бросается в воду. Она задирает голову туда, где раньше было небо, а теперь – только хлюпающая тьма, трясет сбитыми кулаками и смеется. Она смеется.

– представилась Марианной. – Экзотичное имя! – похвалил я и снова уставился на дорогу. Несколько раз Марианна бросала на меня выжидательные взгляды, но я молчал, упорно вглядываясь в набегавшее шоссе, будто опасаясь увидеть на гладком асфальте какой-то подвох. Наконец она не выдержала. – Вы же просили историю, да? А почему словно воды в рот набрали? – Мужчины дважды не просят, – отшутился я. – Тем более – женщин. Она слегка покраснела от двусмысленности шутки, однако быстро справилась со смущением, искренне засмеялась.

– Ознакомься, Свиридов… Я ознакомился. Личное дело гражданки Подольской Ульяны Тимофеевны, пропавшей без вести в августе сего года. Биографические сведения весьма скудны в силу возраста пропавшей. Моя ровесница – двадцать шесть. Не состояла. Не привлекалась. Образование высшее, ксенопсихолог. Работала в Москве, в Совинцентре (он же – «Пикмановский центр»). Фото. Сведения о родителях… Так… – Профессор Подольский? – Я перевел взгляд с бумаг на шефа. – Дочь профессора Подольского пропала без вести?! – Чуешь, чем попахивает?

– Да, – почти без запинки ответил он. – О, – восхищенно и благодарно выдохнула та в ответ. – Ты не поводырь, – вдруг сказал доктор. – Что? – удивилась Роза. – Поводырь ведет слепых из одной темноты в другую. А ты поведешь нас, временно ослепших, из темноты на свет. Где мы сможем видеть. – Не знаю насчет кофе, – вздохнула Роза, – но ты всё же зануда. – А я предупреждал. Роза улыбнулась совершенно нелепой сейчас улыбкой – безмятежной и счастливой. Какой не позволяла себе уже много лет. Подумаешь, в темноте всё равно никто не видел ее лица…

"– Ну и ладно, – мэр снова звякнул стаканом. – Поскольку я пока неофициально, но уже неофициальное лицо, то строго конфиденциально мне лично не возбраняется… Так, о чем это я… Одним словом, давайте выпьем! – За нового мэра? – предположил доктор. – Стойте, – перебил аптекарь дрогнувшим голосом. – Вы… это правда? Но он же… он же не человек… Роза застыла, чуть не пролив кипяток мимо чашки. Затаила дыхание, слушая тишину за стенкой и жадные захлебывающиеся глотки мэра. – Ну и что, – через некоторое время очень спокойно сказал доктор, – а когда это было препятствием для назначения чиновников?"

Потом решишь, доставать ли свой устаревший пистолет модели «Арроу». – Откуда ты знаешь модель? Хотя – без разницы. Знаешь, почти всегда ты говоришь совсем не как маленькая девочка. – Мне тридцать один год, Хайден Ниссен. Пора бы поумнеть. – Что ты такое?.. – Кровь и органы йит намного увеличивают время жизни. И стареем мы медленнее, чем это происходит у людей. Мозг большей частью человеческий, так что я понимаю настроения и мотивы, и часто – даже чувства, которые есть человеческая болезнь от незнания. Поэтому мне давно нужен такой, как ты. – Зачем?

Я погнал скорее, чтобы не слишком задерживаться в пригородах, да и ездить в противогазе – не самое большое удовольствие. Золотистая торпеда топливного бака разрезала густой смог, двигатель рычал, словно большая опасная кошка, и я быстро домчал до Фильтров. Выполненные из желтого металла, высотой в несколько десятков ярдов, фильтры стояли передо мной словно огромные часовые, сверкающие в лучах прожекторов. Гладкие, блестящие машины направляли грязный воздух обратно во Внешний Лондон. Их установили после Великого Смога, когда королева не смогла разглядеть монумент Виктории с балкона своего дворца, а простые жители буквально захлебнулись в копоти. Мощный поток воздуха, исходящий из турбин этих латунных великанов, чуть было не сбросил меня с дороги, но я выровнял руль и свернул в тоннель, проходящий под фильтрами и выведший меня на ту сторону, во Внутренний Лондон.

Щупальце обвило правую руку режиссера, легло поверх швейцарских часов «Омега», и всё тот же сырой голос велел: – Иди. Снимай. – А название?! – с трудом выдавил Григорий Васильевич. – Названия не нужно. Снимай, – и щупальце, молниеносно освободив руку, подтолкнуло его к съемочной площадке. Александров отступил, едва не споткнувшись о тело старшего майора Дукельского. Снова огляделся по сторонам и крикнул: – Все по местам! Снимаем! Люба, к станку! И услышал, как стукнула хлопушка и застрекотала кинокамера.

С этими словами Колобанов раскрыл небольшой кожаный саквояж и выставил на столик бутылку азербайджанского коньяка, а затем принялся выкладывать шпроты, копченую и докторскую колбасу, а сверх того даже бутылку кетчупа Ленинградского пищекомбината. Александров слыхал, что этот продукт весьма понравился товарищу Микояну после его визита в Америку, вот и пустили в производство. Раньше пробовать как-то не доводилось. – Вы его на колбасу лейте, – тоном знатока посоветовал Колобанов, глядя, как попутчик читает этикетку. – А вы, простите, не тот ли Александров, что снимает кино?

Командир Эзельской бронебашенной батареи Силин докуривал последнюю сигарету, морщась при каждом новом залпе. В шкафу лежала еще дюжина пачек «Триумфа», но встать Силин не мог с прошлого вечера. На черном сукне его кителя кое-где проступила соль от высохшего пота. Жутко раздражало радио. Отыграв бравурный марш, оно завело речь о сложной международной обстановке. А когда эта обстановка была простой? Больше маршей, больше! Под флейты и медь легче переносить дребезжание стаканов на полках. Ожил коммутатор.

Лиза – это я. В смысле, я – Лиза Ханниган, это мое имя. А Рэйнард Ханниган – мой родной брат, точнее, брат-близнец, а не муж, как кто-то говорил. Наверное, это потому, что мы совсем не похожи друг на друга, но это всё из-за того, что… Ладно, лучше начать по порядку. Я – Лиза Ханниган, а Рэйнард Ханниган – мой брат-близнец. Мы родились здесь, в столице, где-то на нижних уровнях проклятого Ист-Энда, знаете, там, где сплошные фабрики и заводы? На верхних уровнях, говорят, даже и жить неплохо, там ветер и дождь, там чище, но снизу,

Если он сам не может найти ее, пусть она услышит его и отзовется. А там он снова совершит невозможное – у него, похоже, неплохо это получается. Перебросив с плеча футляр, Астор уселся у ограждения, прислонившись спиной к холодному влажному камню. Небо очистилось – тучи испуганно разбегались там, где прошло Холодное Пламя. И полная луна освещала вершину Корковаду. Астор обрадовался, что Рио находится с другой стороны горы и ему не придется видеть то, что сейчас там начнется. Но больше всего ему было интересно, что случится, когда из сумрака и тьмы, из потустороннего ужаса и ночного страха выползет Тень.

Седьмой палец на левой руке болел нестерпимо. Остальные болели тоже, но этот выделялся особо. Не помогли ни темно-серые таблетки, купленные за полдоллара в привокзальной аптеке, ни простейшее заклинание, которому Астор научился при дворе Глааки. Таблетки оставили только горькое послевкусие. А заклинание пятого тома «Откровений Глааки» пропало втуне, ничуть не уменьшив боль в суставах. Зато вывернуло наизнанку – Астор еще с полчаса отплевывался мутной желчью. Умения Древних плохо давались людям, что бы ни рассказывали адепты Глааки – тем более что Астор никогда не был прилежным учеником в чем-то ином,