На берегах Сены

Ошеломляющий успех книги "На берегах Невы" вдохновил Ирину Одоевцеву на создание второй части мемуаров, книги "На берегах Сены", посвященной жизни русских литераторов в эмиграции. Так же, как и в первой книге, Одоевцева рассказывает прежде всего не о себе, а о тех людях, с которыми столкнула ее судьба. Персонажи этой книги - К. Бальмонт, Г. Иванов, И. Бунин, И. Северянин, Г. Адамович, М. Цветаева. По сути, весь оказавшийся в изгнании русский Серебряный век. Впрочем, Н. Берберова заметила однажды...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,3

615 оценок

5
52%
4
38%
3
8%
2
1%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 679Хотят прочитать 782

Рецензии

Oksananrk
27 марта 2020
На берегах Сены Ирина Одоевцева
Книга "На берегах Сены" понравилась на много больше чем "На берегах Невы" -по моему мнению, автор больше описывала случившиеся события, как наблюдатель, не так часто через призму своего восприятия.
Описана жизнь очень многих современников Ирины Одоевцой, которые, как и она, эмигрировали из СССР в Европу. в большинстве случаев писатели и поэты не добились успеха вдали от родины, многие бедствовали, страдали по родине, не имели жилья постоянного (как и сама автор) и дохода. Это, конечно, очень печально и описывает жизнь вообщем русской интеллигенции бежавшей из СССР.
Некоторых из писыных автором поэтов я не знаю, никогда о них не слышала и не собираюсь знакомится.
Интересно было узнать о жизни Дмитрия Мережковского, его книгу «Воскресшие боги (Леонардо да Винчи)» Дмитрий Мережковский , я прочитала с огромным удовольствием.
Ирина Одоевцева была знакома с Сергеем Есениным и его женой, этому она посвятила целую главу - тоже было интересно и познавательно.
Также значительная часть книги посвящена Бунину, выдающемуся Нобелевскому лауреату, с ним автор была в очень дружеских отношения, и даже жила в одном пансионате.
Книгу легко могу назвать не заменимой, если интересуешься глубоко русской литературой начала/середины 20го века, такого материала не так много.
Читать далее
60 понравилось
0
1,2K
YuliyaSilich
5 января 2020
«Что пройдет, то будет мило»
– Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется была
Замечательная книга. Прочла её быстро и легко. Испещрила вдоль и поперек карандашными заметками. С замиранием сердца я погружалась в атмосферу эмигрантских будней. Все главные герои, равно как и автор сейчас находятся в царстве мертвых, однако, необъяснимая, пронзительная жалость неоднократно трепыхалась в груди (в унисон авторской) при чтении воспоминаний Одоевцевой о встречах с Северяниным, Есениным, Мережковским, Гиппиус, Бальмонтом, Тэффи, Буниным, Поплавским, Цветаевой…
Я следила за титанами серебряного века, с открытым ртом, затаив дыхание:

Тэффи все же, как и полагается юмористке, была неврастенична, хотя и старалась скрыть это. О себе и своих переживаниях она говорила редко и, по её словам, «терпеть не могла интимничать», ловко парируя шутками все неудачные попытки «залезть ей в душу в калошах».
– Почему в калошах: – удивленно спрашиваю я.
– Без калош не обойтись, – объясняет она. – Ведь душа-то моя насквозь промокла от невыплаканных слез, они все в ней остаются. Снаружи у меня смех, «великая сушь», как было написано на старых барометрах, а внутри сплошное болото, не душа, а сплошное болото»

У большинства людей характер с годами портится. Они становятся эгоистичнее, скупее на чувства, черствеют и озлобляются. Это естественно. Умнеют ли люди под старость? Мне кажется – нет. Становятся скептиками. Приобретают «жизненный опыт». И теряют доброту.
Почти все. Но Адамович – исключение

Когда-то Гумилев говорил:
– У большого писателя детство обязательно или очень счастливое, или очень несчастное. Никогда не серенькое, среднее, обыкновенное. Никогда не то, что называют «золотым детством». Ведь такое детство только скучная подготовка к дальнейшей скуке и безобразию существования среднего человека
Невозможно не отметить, что госпожа Одоевцева является великолепным рассказчиком, искусно нанизывающим слова и смыслы в жемчуга воспоминаний. Особенно удачными из них, мне показались высказывания Ивана Алексеевича Бунина, «одного из последних лучей какого-то чудного русского дня»:

Я ведь бродник. Что, никогда не слыхали такого слова? Это такие казаки бродники бывали. Не могли усидеть на месте, все их тянуло бродить. Таков и я всю жизнь был. Ведь я почти весь мир объездил. Где только я не был?

Для меня природа так же важна, как человек. Если не важнее. И всегда так было.
…
– Писатели, не чувствующие природу, скверные, никчемные писатели. Глухие, слепые кроты. Ваш Достоевский… У него всегда дождь, слякоть, туман и на лестницах воняет кошками. У него ведь нет описаний природы – от бездарности.
Ну а Чехова? – прерываю я его…

Он разводит руками:
– Это уже особь статья. Победителя не судят. Чехов умеет – он один –показать в капле воды океан, в песчинке пустыню Сахару, в одной фразе целый пейзаж дать. Но ведь и он был постоянно занят природой, носил с собой книжечку, в которой постоянно записывал наблюдения над ней. И так чудесно у него ночью клочья тумана, как призраки, гуляют.

– Вот я говорю по трафарету – поэту полагается быть несчастным. Вздор, совсем не полагается, совсем не обязательно. Даже напротив. Счастье тоже может вести к поэзии. И к святости. Я в этом глубоко уверен. Ведь – опять же по трафарету – одни страдания ведут к святости. Надо как-то оправдать и облагородить, украсить страдания – вот и делают их лестницей, по которой поднимаешься на небо к поэзии и святости. А мне иногда до слёз жаль, что длительно счастлив я никогда не был. Только вспышками. Минутами.

– Терпеть не могу библиотечных книг, – перебивает его Бунин. – Предпочитаю читать собственные. А без Толстого мне невозможно. Сколько раз перечитываю и всегда как впервые. Заметили ли вы, что произведения великих писателей – таких, как Толстой, Шекспир, Гёте и даже их французский Бальзак, старятся вместе с читателями? Автору их всегда тот же возраст, как и читателю. Молодому кажется, что это написано молодым, что только в молодости можно так чувствовать и понимать жизнь, человек средних лет находит в них опыт и зрелость, свойственную его возрасту, ну а старик, вроде меня, открывает в них глубину и мудрость старости, которой он прежде в них не видел. Это исключительная черта гениев. А остальные писатели, даже очень хорошие, пишут по своему возрасту и для читателей своего возраста. Поэтому многое, что я с увлечением читал в молодости, сейчас перечитывать не могу
Для полноты картины не могу не отметить моменты, которые немного омрачили мой внутренний восторг и ликование, вызванные чтением этой прекрасной книги.
Иногда исподволь в моей голове возникал вопрос: можно ли безоговорочно, со 100% уверенностью принимать на веру всё, что пишет госпожа Одоевцева, которая предстаёт перед читателем в образе леди совершенства? Некоторые сомнения на сей счет нет-нет, да и проскальзывали…
Порой писательница ловко «напускает тумана» на события ей малоприятные и сознательно опускает подробности. Не вполне убедительной мне показалась история с «цветами фантазии» Адамовича, оповестившему знакомых о том, что Одоевцева разъезжает с немецкими офицерами и играет с ними в теннис, благодаря которой от них отвернулись даже друзья.
Несколько смутила меня излишняя откровенность Ирины Владимировны, при описании безобразной сцены между Есениным и Дункан. Была ли насущная необходимость передавать потомкам разговор с Айседорой по поводу некоторой мужской несостоятельности Есенина? Или чувство такта могло остановить автора?
Немного огорчили неоднократные повторения Одоевцевой одних и тех же мыслей, стихов и выражений. Вот один из примеров:
О Есенине стр. 39

Он нежный, нежный, «нежности нежней!». Просто, по Маяковскому, «не мужчина, а облако в штанах». И до чего очарователен.
О Пастухове стр. 100

Этот Валечка Пастухов действительно на редкость очаровательный, застенчивый и нежный, заслуживший в Петербурге прозвище – по Маяковскому – "не мужчина, а облако в штанах»…
О Георгии Иванове стр. 241

– Одним словом, ты по Маяковскому, – «не мужчина, а облако в штанах»…
Огрехи, допущенные автором, считаю простительными, мелкими и незначительными слабостями прекрасной дамы:) Вспомнила, как в школьные годы, моя подруга просила у библиотекаря «Облако в трусах» Маяковского. До сих пор получаю удовольствие, напоминая ей об этом:)
«На берегах Сены» (смело и уверенно) могу/хочу рекомендовать к прочтению. Хорошая книга. Есть о чём и над чем поразмыслить. Искренне надеюсь на то, что книгу «На берегах Невы» прочту с не меньшим удовольствием.
Р.S:

– Отчего умирают писатели и поэты? Отчего умер Блок? Оттого, что ему, как он сам сказал о Пушкине, не хватило воздуха. Бунину, разве ты не видишь, тоже не хватает воздуха. Он задыхается, он мог бы сказать о себе:

Да, я дышу ещё мучительно и трудно.
Могу дышать, но жить уж не могу.

Разве ты не видишь, что он обречён? Как, впрочем, и все мы, поэты и писатели эмиграции. Нас убивает отсутствие воздуха. И любви. Невнимание и безразличие
P.P.S:
И пока свой день последний не увидит тот, кто смертен,
На земле не называйте вы счастливым никого.
Читать далее
47 понравилось
3
920
SantelliBungeys
23 декабря 2018
Литературные силуэты
Я уже совсем не та, что на берегах Невы. Я уже не живу стихами и для стихов и не ношу больше банта. Здесь и то, и другое было бы неуместно и даже смешно.
Да, она уже не носит банта, а по поводу всего остального...
Нельзя остаться прежней вкусив «горький хлеб ... земли чужой», пусть волшебный Петербург - город холода, голода и арестов, тот который был весел в противостоянии безумию, и в котором она была счастлива так, как бывают лишь в девятнадцать (?) лет - остался в прошлом, вторая книга совсем другая по тональности. Время, прожитое на чужбине, совсем не восторженно-счастливое... Все, о ком пишет Одоевцева давно уже ушли в мир иной, и только в её мемуарах они живы. Такова сила её любви.
«О, любите их, любите, удержите их на земле!»
Перелистывая страницы этих мемуаров, вглядываясь в такие знакомые имена, не ощущаешь ни капли некролога. И опять Ирина говорит о других, а не о себе.
Хотя с самых первых глав слышится Я - более свободное, которому совсем не нравится за границей и совсем не об этом мечталось в Петербурге, которому хочется вернуться домой, где «в огромных колонных залах, ...нетопленых и тускло освещенных, мы, щелкая от холода зубами, танцевали до упаду, до головокружения». А в Берлине все так «мелко и плоско, ...все очень прилично и чинно» и «просто грызет тоска по родине».
И все так же умеет она затихать, превращаться в идеального слушателя для Игоря Северянина , Георгия Адамовича , Ивана Бунина ...
Все такая же жадная, молодая и любознательная. Как в те годы, когда она ловила каждое слово Гумилева.
Все эти раненые, эмигрантские души нашли в ней благодатного слушателя, отдушину и посмертную память.
Сценичность первой книги переросла в более спокойное ровное повествование. Здесь есть и чужие воспоминания, и ненаписанный рассказ Бунина, и биографии Адамовича, Иванова...
И все же...как и в На берегах Невы встреча с Северянином плавно перетекает в чаепитие с Мережковским и Гиппиус , или вечер "с танцами" у Есенина . Разнообразные сценки и разговоры в кафе создают портрет не человека, но эпохи.
А наш автор спокойно наблюдает, вспоминает, сравнивает в своём вечном "уголке", не привлекающая внимания, вечно жалеющая и извечно сетующая.
Читать далее
47 понравилось
21
1,2K