На берегах Сены

Ошеломляющий успех книги "На берегах Невы" вдохновил Ирину Одоевцеву на создание второй части мемуаров, книги "На берегах Сены", посвященной жизни русских литераторов в эмиграции. Так же, как и в первой книге, Одоевцева рассказывает прежде всего не о себе, а о тех людях, с которыми столкнула ее судьба. Персонажи этой книги - К. Бальмонт, Г. Иванов, И. Бунин, И. Северянин, Г. Адамович, М. Цветаева. По сути, весь оказавшийся в изгнании русский Серебряный век. Впрочем, Н. Берберова заметила однажд...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,3

582 оценки

5
52%
4
38%
3
8%
2
1%
1
1%

Ваша оценка

Прочитали 644Хотят прочитать 745

Рецензии

Oksananrk27 марта 2020 г.
На берегах Сены Ирина Одоевцева
Книга "На берегах Сены" понравилась на много больше чем "На берегах Невы" -по моему мнению, автор больше описывала случившиеся события, как наблюдатель, не так часто через призму своего восприятия.
Описана жизнь очень многих современников Ирины Одоевцой, которые, как и она, эмигрировали из СССР в Европу. в большинстве случаев писатели и поэты не добились успеха вдали от родины, многие бедствовали, страдали по родине, не имели жилья постоянного (как и сама автор) и дохода. Это, конечно, очень печально и описывает жизнь вообщем русской интеллигенции бежавшей из СССР.
Некоторых из писыных автором поэтов я не знаю, никогда о них не слышала и не собираюсь знакомится.
Интересно было узнать о жизни Дмитрия Мережковского, его книгу «Воскресшие боги (Леонардо да Винчи)» Дмитрий Мережковский , я прочитала с огромным удовольствием.
Ирина Одоевцева была знакома с Сергеем Есениным и его женой, этому она посвятила целую главу - тоже было интересно и познавательно.
Также значительная часть книги посвящена Бунину, выдающемуся Нобелевскому лауреату, с ним автор была в очень дружеских отношения, и даже жила в одном пансионате.
Книгу легко могу назвать не заменимой, если интересуешься глубоко русской литературой начала/середины 20го века, такого материала не так много.
Читать далее
60
1,1K
SantelliBungeys23 декабря 2018 г.
Литературные силуэты
Я уже совсем не та, что на берегах Невы. Я уже не живу стихами и для стихов и не ношу больше банта. Здесь и то, и другое было бы неуместно и даже смешно.
Да, она уже не носит банта, а по поводу всего остального...
Нельзя остаться прежней вкусив «горький хлеб ... земли чужой», пусть волшебный Петербург - город холода, голода и арестов, тот который был весел в противостоянии безумию, и в котором она была счастлива так, как бывают лишь в девятнадцать (?) лет - остался в прошлом, вторая книга совсем другая по тональности. Время, прожитое на чужбине, совсем не восторженно-счастливое... Все, о ком пишет Одоевцева давно уже ушли в мир иной, и только в её мемуарах они живы. Такова сила её любви.
«О, любите их, любите, удержите их на земле!»
Перелистывая страницы этих мемуаров, вглядываясь в такие знакомые имена, не ощущаешь ни капли некролога. И опять Ирина говорит о других, а не о себе.
Хотя с самых первых глав слышится Я - более свободное, которому совсем не нравится за границей и совсем не об этом мечталось в Петербурге, которому хочется вернуться домой, где «в огромных колонных залах, ...нетопленых и тускло освещенных, мы, щелкая от холода зубами, танцевали до упаду, до головокружения». А в Берлине все так «мелко и плоско, ...все очень прилично и чинно» и «просто грызет тоска по родине».
И все так же умеет она затихать, превращаться в идеального слушателя для Игоря Северянина , Георгия Адамовича , Ивана Бунина ...
Все такая же жадная, молодая и любознательная. Как в те годы, когда она ловила каждое слово Гумилева.
Все эти раненые, эмигрантские души нашли в ней благодатного слушателя, отдушину и посмертную память.
Сценичность первой книги переросла в более спокойное ровное повествование. Здесь есть и чужие воспоминания, и ненаписанный рассказ Бунина, и биографии Адамовича, Иванова...
И все же...как и в На берегах Невы встреча с Северянином плавно перетекает в чаепитие с Мережковским и Гиппиус , или вечер "с танцами" у Есенина . Разнообразные сценки и разговоры в кафе создают портрет не человека, но эпохи.
А наш автор спокойно наблюдает, вспоминает, сравнивает в своём вечном "уголке", не привлекающая внимания, вечно жалеющая и извечно сетующая.
Читать далее
47
1,2K
YuliyaSilich5 января 2020 г.
«Что пройдет, то будет мило»
– Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется была
Замечательная книга. Прочла её быстро и легко. Испещрила вдоль и поперек карандашными заметками. С замиранием сердца я погружалась в атмосферу эмигрантских будней. Все главные герои, равно как и автор сейчас находятся в царстве мертвых, однако, необъяснимая, пронзительная жалость неоднократно трепыхалась в груди (в унисон авторской) при чтении воспоминаний Одоевцевой о встречах с Северяниным, Есениным, Мережковским, Гиппиус, Бальмонтом, Тэффи, Буниным, Поплавским, Цветаевой…
Я следила за титанами серебряного века, с открытым ртом, затаив дыхание:

Тэффи все же, как и полагается юмористке, была неврастенична, хотя и старалась скрыть это. О себе и своих переживаниях она говорила редко и, по её словам, «терпеть не могла интимничать», ловко парируя шутками все неудачные попытки «залезть ей в душу в калошах».
– Почему в калошах: – удивленно спрашиваю я.
– Без калош не обойтись, – объясняет она. – Ведь душа-то моя насквозь промокла от невыплаканных слез, они все в ней остаются. Снаружи у меня смех, «великая сушь», как было написано на старых барометрах, а внутри сплошное болото, не душа, а сплошное болото»

У большинства людей характер с годами портится. Они становятся эгоистичнее, скупее на чувства, черствеют и озлобляются. Это естественно. Умнеют ли люди под старость? Мне кажется – нет. Становятся скептиками. Приобретают «жизненный опыт». И теряют доброту.
Почти все. Но Адамович – исключение

Когда-то Гумилев говорил:
– У большого писателя детство обязательно или очень счастливое, или очень несчастное. Никогда не серенькое, среднее, обыкновенное. Никогда не то, что называют «золотым детством». Ведь такое детство только скучная подготовка к дальнейшей скуке и безобразию существования среднего человека
Невозможно не отметить, что госпожа Одоевцева является великолепным рассказчиком, искусно нанизывающим слова и смыслы в жемчуга воспоминаний. Особенно удачными из них, мне показались высказывания Ивана Алексеевича Бунина, «одного из последних лучей какого-то чудного русского дня»:

Я ведь бродник. Что, никогда не слыхали такого слова? Это такие казаки бродники бывали. Не могли усидеть на месте, все их тянуло бродить. Таков и я всю жизнь был. Ведь я почти весь мир объездил. Где только я не был?

Для меня природа так же важна, как человек. Если не важнее. И всегда так было.
…
– Писатели, не чувствующие природу, скверные, никчемные писатели. Глухие, слепые кроты. Ваш Достоевский… У него всегда дождь, слякоть, туман и на лестницах воняет кошками. У него ведь нет описаний природы – от бездарности.
Ну а Чехова? – прерываю я его…

Он разводит руками:
– Это уже особь статья. Победителя не судят. Чехов умеет – он один –показать в капле воды океан, в песчинке пустыню Сахару, в одной фразе целый пейзаж дать. Но ведь и он был постоянно занят природой, носил с собой книжечку, в которой постоянно записывал наблюдения над ней. И так чудесно у него ночью клочья тумана, как призраки, гуляют.

– Вот я говорю по трафарету – поэту полагается быть несчастным. Вздор, совсем не полагается, совсем не обязательно. Даже напротив. Счастье тоже может вести к поэзии. И к святости. Я в этом глубоко уверен. Ведь – опять же по трафарету – одни страдания ведут к святости. Надо как-то оправдать и облагородить, украсить страдания – вот и делают их лестницей, по которой поднимаешься на небо к поэзии и святости. А мне иногда до слёз жаль, что длительно счастлив я никогда не был. Только вспышками. Минутами.

– Терпеть не могу библиотечных книг, – перебивает его Бунин. – Предпочитаю читать собственные. А без Толстого мне невозможно. Сколько раз перечитываю и всегда как впервые. Заметили ли вы, что произведения великих писателей – таких, как Толстой, Шекспир, Гёте и даже их французский Бальзак, старятся вместе с читателями? Автору их всегда тот же возраст, как и читателю. Молодому кажется, что это написано молодым, что только в молодости можно так чувствовать и понимать жизнь, человек средних лет находит в них опыт и зрелость, свойственную его возрасту, ну а старик, вроде меня, открывает в них глубину и мудрость старости, которой он прежде в них не видел. Это исключительная черта гениев. А остальные писатели, даже очень хорошие, пишут по своему возрасту и для читателей своего возраста. Поэтому многое, что я с увлечением читал в молодости, сейчас перечитывать не могу
Для полноты картины не могу не отметить моменты, которые немного омрачили мой внутренний восторг и ликование, вызванные чтением этой прекрасной книги.
Иногда исподволь в моей голове возникал вопрос: можно ли безоговорочно, со 100% уверенностью принимать на веру всё, что пишет госпожа Одоевцева, которая предстаёт перед читателем в образе леди совершенства? Некоторые сомнения на сей счет нет-нет, да и проскальзывали…
Порой писательница ловко «напускает тумана» на события ей малоприятные и сознательно опускает подробности. Не вполне убедительной мне показалась история с «цветами фантазии» Адамовича, оповестившему знакомых о том, что Одоевцева разъезжает с немецкими офицерами и играет с ними в теннис, благодаря которой от них отвернулись даже друзья.
Несколько смутила меня излишняя откровенность Ирины Владимировны, при описании безобразной сцены между Есениным и Дункан. Была ли насущная необходимость передавать потомкам разговор с Айседорой по поводу некоторой мужской несостоятельности Есенина? Или чувство такта могло остановить автора?
Немного огорчили неоднократные повторения Одоевцевой одних и тех же мыслей, стихов и выражений. Вот один из примеров:
О Есенине стр. 39

Он нежный, нежный, «нежности нежней!». Просто, по Маяковскому, «не мужчина, а облако в штанах». И до чего очарователен.
О Пастухове стр. 100

Этот Валечка Пастухов действительно на редкость очаровательный, застенчивый и нежный, заслуживший в Петербурге прозвище – по Маяковскому – "не мужчина, а облако в штанах»…
О Георгии Иванове стр. 241

– Одним словом, ты по Маяковскому, – «не мужчина, а облако в штанах»…
Огрехи, допущенные автором, считаю простительными, мелкими и незначительными слабостями прекрасной дамы:) Вспомнила, как в школьные годы, моя подруга просила у библиотекаря «Облако в трусах» Маяковского. До сих пор получаю удовольствие, напоминая ей об этом:)
«На берегах Сены» (смело и уверенно) могу/хочу рекомендовать к прочтению. Хорошая книга. Есть о чём и над чем поразмыслить. Искренне надеюсь на то, что книгу «На берегах Невы» прочту с не меньшим удовольствием.
Р.S:

– Отчего умирают писатели и поэты? Отчего умер Блок? Оттого, что ему, как он сам сказал о Пушкине, не хватило воздуха. Бунину, разве ты не видишь, тоже не хватает воздуха. Он задыхается, он мог бы сказать о себе:

Да, я дышу ещё мучительно и трудно.
Могу дышать, но жить уж не могу.

Разве ты не видишь, что он обречён? Как, впрочем, и все мы, поэты и писатели эмиграции. Нас убивает отсутствие воздуха. И любви. Невнимание и безразличие
P.P.S:
И пока свой день последний не увидит тот, кто смертен,
На земле не называйте вы счастливым никого.
Читать далее
46
884

Все рецензии

Цитаты

aldalin4 октября 2009 г.
Заметили ли вы, что произведения великих писателей - таких, как Толстой, Шекспир, Гете и даже их французский Бальзак, старятся вместе с читателями? Автору их всегда тот же возраст, как и читателю. Молодому кажется, что это написано молодым, что только в молодости и можно так чувствовать и понимать жизнь, человек средних лет находит в них опыт и зрелость, свойственную его возрасту, ну а старик, вроде меня, открывает в них глубину и мудрость старости, которой он прежде в них не видел. Это исключительная черта гениев.
Читать далее
13
912
Tanka-motanka31 августа 2009 г.
-Надежда Александровна, ну как вы можете часами выслушивать комплименты Н.Н.? Ведь он идиот! – возмущались ее друзья.
-Во-первых, он не идиот, раз влюблен в меня, - резонно объясняла она. – А во-вторых, мне гораздо приятнее влюбленный в меня идиот, чем самый разумный умник, безразличный ко мне или влюбленный в другую дуру.
9
874
Oksananrk23 марта 2020 г.
— Вот, — не раз говорил он, — все думают, что «Жизнь Арсеньева» — моя автобиография. Какой вздор! Я все и всех — и себя в том числе, изменил почти до неузнаваемости. Только мой отец, пожалуй, не подвергся ломке и переделке и остался в романе таким, каким был в жизни. А был он удивительный. Совсем по-особому талантливый, физически талантливый. И здоровый. Умственно, духовно здоровый. Уравновешенный, веселый. Отчаянно легкомысленный. Добрый. У него было совсем особенное, романтическое, «певучее» сердце.
Читать далее
7
379