Правдивая история
И тогда меня осенило, что нужно поведать миру о том, как ко мне попала «Тщета». Началось всё в Екатеринбурге. Я увидел на улице красный плакат с надписью «Октябрь — осень буржуазии, весна пролетариата!». И правда, главные успехи революции всегда выпадали на осень. По сугробам, по наледям, мы наконец добрались с генералом Д-вым до типографии, там было светло и тепло. Пустые помещения были заняты солдатами. И после сумятицы разбегавшейся Перми так отрадны были беседы с этими людьми, спокойными и уверенными в себе. Так приятно было слушать этих людей. Они-то знали, за что боролись. А за что боролись мы?
Отпечатанный тираж «Тщеты», завернутый в коричневую упаковочную бумагу, лежал в одной из комнат. Генерал похлопал по пачкам, удовлетворённо пошевелив усами. Спать улеглись на столах, а наутро нас разбудили четкие удары пушек. Фронт шагнул под Екатеринбург. По веселому ясному морозу поехали мы утром снова на станцию, чтобы там, в штабе 3-й армии, узнать о положении дел. Исеть сияла белым снегом. Очевидно, ветер переменился, пушек не было слышно. В снежной степи одиноко торчала красная паровая мельница. Вокзал шумел: кто-то грузился, кто-то выгружался, кого-то просто пытались грабить. У перрона огромный состав — «Штаб 3-й». Несколько офицеров вышли из здания вокзала и быстрым шагом направились в свой вагон. Генерал Д-ов пожал мне на прощание руку и в этой суматохе я забыл попросить у него экземпляр «Тщеты», да и не до неё тогда было. Состав тронулся и о дальнейшем я узнал только со слов Марты, когда мы через два года встретились в Петрограде.
Поезд шёл всю ночь – гремя, мучаясь и напуская кошмары в головы забывшихся людей. На глухих стоянках ветер шевелил железо на крыше вагона, и генерал думал о тоскливой жизни этого ветра и жалел его. Он думал о пустых деревенских сараях, где сейчас сквозит буря, и об общей беспризорности огромной порожней земли. Поезд трогался куда-то дальше. От его хода генерал успокаивался и засыпал, ощущая теплоту в ровно работающем сердце. Паровоз подолгу гудел на полном ходу, пугая темноту. Звук долго метался по равнинам, водоразделам и ущельям и ломался оврагами на другой страшный голос. Голос этот тихо и гулко слышался генералу во сне.
Ездоки поездного состава неизвестного назначения проснулись на заре – от холода и потому, что прекратились сновидения. Генерал против всех опоздал и вскочил тогда, когда начала стрелять отлежанная нога. Так как еды не было, то он закурил и уставился в пустоту. Паровозы тихо сипели, стоя на месте. Снег падать перестал. На поле за окном было слышно, как красный офицер, ворочая полубезумными выветрившимися глазами, именем Великой Народной России приказывал машинисту доставить паровозы на станцию Подгорное. За отказ – расстрел на месте. Генерал, лежа на шинели, постеленной на холодную полку купе, о чём-то мрачно поразмышлял, рассматривая в оконце хилое потеплевшее небо. Вдруг на паровозе по-плохому закричал человек, пыхнул выстрел, второй. Генерал Д-ов почти автоматическим движением схватил первое, что попалось под руку – один ни разу не раскрытый ещё экземпляр «Тщеты» из вскрытой накануне пачки — и выбежал из купе, из вагона, а потом и из всей этой скверной сибирской истории.
На самом краю Владивостока, в конце насыпной, длинной, почти восемьсотметровой Токаревской кошки стоит белокаменный маяк высотой двенадцать метров. В маяке живет морской офицер Д-ов, ставящий знаки на фарватере и имеющий надзор за ними, а сразу за маяком начинается непроходимый и дремучий Тихий океан. Вместо пристани у маяка куча больших скользких камней, по которым приходится прыгать, а к маяку ведет ряд ступеней из бревнышек, врытых в землю почти отвесно, так что, поднимаясь, надо крепко держаться руками. Через пролив виден Русский остров. Офицер Д-ов не сходит с ума от здешних водных просторов только потому что читает экземпляр «Тщеты», пронесённый с собой через пол-России. Когда его никто не видит, а такое случается довольно часто, он тихонько плачет в бороду над страницами этой нехитрой истории.
На Севере такое бывает: горизонта нет, нет ничего. Лишь тусклые белые сугробы, над которыми низко нависает небо. Солнце режет глаза белизной снегов и на ледяную пустыню невозможно смотреть. Бескрайняя белизна приводит в отчаяние. Ноги коченеют, можно сдохнуть. Охотник Д-ов собрался с дробовиком на белого медведя, но вместе с другими стрелками набрёл на непуганое стадо тюленей. Стадо перебили, начали свежевать. Тюлени тяжелы, работа трудна. Снимают шкуру и подкожный жир, руки по локоть в крови волокут туши. А если поранился – рана тихо ноет, боль проникает до самой кости. Жир тюленя вызывает гнойное воспаление – удовольствие на несколько месяцев. А затем анкилоз. А затем начинается метель и всё вокруг исчезает, кружится голова. Д-ов думает об итогах охоты, об организации бригад, о белых медведях, что живут среди сверкающих льдов. Белые мысли и чувства, фантомное беспокойство. Навстречу едут другие сани, два смутных силуэта, укутанные серым мехом. Откуда вы, спрашивает их Д-ов.
За обедом подавали суп, цыплят и мороженое. Была и пасха. Здесь мне стоит объяснить, что у меня страсть к этому белому вязкому веществу, какое русские едят на Пасху. А у меня вошло в привычку есть пасху и в сезон, и вне его. В сейфе на работе у меня обычно хранилась белая пирамида значительных размеров. И вот теперь, когда суп и цыплята были изничтожены, совершился генеральный рывок к пасхе. Гости вооружились ножами и ложками и вгрызлись в это вещество – умяли его, не прошло и двадцати минут. После чего разлеглись по креслам и диванам, постанывая. Тут вошла Марта. Выросла дюйма на два. Очки в розоватой оправе. По-новому высоко зачесанные волосы, новые уши. Она была откровенно и неимоверно беременна. Лицо ее как будто уменьшилось; побледнели веснушки, впали щеки; обнаженные руки и голени утратили весь свой загар, так что стали заметны на них волоски. Мы оба присели на диван. В этот безнадежно поздний час дня Марта была похожа на рыжеватую Венеру Боттичелли. Она жестом фокусника извлекла откуда-то тоненький бежевый томик и положила мне на колени. То была «Тщета», потрёпанная, исцарапанная, но всё та же, которую я вспоминал всё это время. Ввалился ночью, на три минуты, как объяснил – проездом, рассказывала она про отца. В каком-то нелепом маскарадном моряцком костюме, сказал, что навсегда покидает страну. И просил передать вам вот это. Она кивнула на мои дрожащие руки, сжимавшие. Сердце билось до тошноты, я вышел в петроградскую ночь. Моросил мерзкий дождик. У парапета набережной носились какие-то ночные птицы. Я глядел в тусклую грязную воду. На ней покачивалась пробка от бутылки и какие-то щепки. Тогда я раскрыл «Тщету» и начал читать, с самого начала. И бескрайнее замёрзшее море русской жизни сомкнулось надо мной. Как ловушка. Как скользкий лед памяти.
50 понравилось
